Пламенев. Книга V

Глава 6

Большой не стал церемониться. Он не кружил, не искал слабых мест. Просто сделал широкий шаг вперед, размахнулся своим топором с плеча, будто собирался срубить дуб, и обрушил его на меня. Удар был небыстрым, но невероятно мощным. Воздух захлебнулся и засвистел, рассекаемый лезвием.

Уклоняться? Я не обладал скоростью Лядова. Попытка отпрыгнуть в сторону могла не сработать: траектория удара была слишком широкая — он накрывал почти три метра перед ним с учетом длины рук. Оставалось одно.

Я вскинул секиру двумя руками, перехватив ее за середину древка, ближе к лопасти, создав максимально короткий и жесткий рычаг. Ноги широко, колени согнуты, весь вес и сила Костей Духа упираются в этот блок. Не отвести, не смягчить. Принять и удержать.

Удар обрушился.

Звук был оглушающим. Древко секиры под моими ладонями прогнулось, затрещало, но выдержало. А вот мои руки — нет. Чудовищная сила удара, умноженная на массу топора и всего тела Большого, продавила мой блок.

Пятки проехали по мокрой земле на полшага назад. Лезвие топора, соскользнув с лопасти моей секиры, опустилось на несколько сантиметров ниже и вонзилось мне в левое плечо там, где начиналась ключица. Кожа, мышцы, даже верхний край кости — все разошлось под холодной сталью, несмотря на броню.

Боль, острая и яркая, пронзила все тело до пяток. Я почувствовал, как теплая кровь сразу потекла по груди и спине.

Однако я не упал. Стиснув зубы до хруста, собрал все, что было внутри, и рванул вверх. Мои кости, уплотненные Духом до стадии Костей, не сломались, выдержали давление. Мышцы, налитые яростью и отчаянием, напряглись.

Я отбросил его топор, вырвав его лезвие из своей плоти с влажным звуком. Шагнул назад.

Пиковая стадия Сердца. Это был другой уровень силы и плотности Духа, для меня пока что недостижимый. В лоб, силой против силы, я его не возьму.

Но мне ведь это и не было нужно. От меня требовалось только продержаться. Задержать его здесь, не дать развернуться и пройтись по нашим тылам как таран, пока Лядов разберется с той женщиной.

Кровь текла по руке, но рана уже начинала сжиматься, зудеть и жечь — работала Кровь Духа. Это было ничто. Пустяк. Главное — общая сила. А ее не хватало.

На секунду, пока Большой делал следующий замах, я обратился к искре, направив к ней резерв Духа, воспламенив одним усилием воли. Все-таки не просто так тренировался.

Белое пламя заполнило мое тело с головы до ног. Боль в плече притупилась, сменившись бодрящим жаром. Сила хлынула в мышцы, в кости, в каждую клетку. Десять минут. Мне должно хватить. Хотя бы для того, чтобы не умереть.

Снова бросился на Большого — на этот раз первым. Секира описала резкую горизонтальную дугу, целясь ему в ребра. Он парировал почти лениво. Топор принял удар, отбросив мою секиру с легкостью. И тут же последовала контратака — короткий, тычковый удар массивным обухом прямо в грудь.

Я едва успел подставить лопасть секиры, развернув ее плашмя. Удар, похожий на удар тарана, отбросил меня на два шага назад, пятки врезались в землю.

Даже с учетом белого пламени его чистая физическая мощь была подавляющей. Он был выше меня на две головы, тяжелее раз в три, а его техника Сердца делала эту массу управляемой и смертоносной. Каждое его движение имело такую инерцию, что противостоять им в лоб было самоубийством.

Бой превратился в серию коротких, жестоких обменов ударами. Я атаковал — он парировал и контратаковал. Я уворачивался от его размашистых взмахов, приседая или отскакивая, но не всегда успевал, и тогда приходилось блокировать — каждый раз с ущербом для себя.

Один удар, благо плоской частью моей собственной секиры, пришелся мне по левому бедру. Нога на миг онемела, и я едва удержал равновесие. Другой, вертикальный, принял на древко, и оно снова жалобно заскрипело, а по всей длине пошла тонкая трещина.

Я старался бить не по туловищу, а по рукам, по кистям, держащим топор, по ногам в районе колен и лодыжек, чтобы замедлить его, но его техника усиления плоти сводила большинство таких ударов к глубоким, но некритичным порезам. А нанести более основательный удар я не мог, так как тогда оказался бы открыт для смертельного контрудара.

Моя тактика непрерывного прессинга, которая работала против всех предыдущих противников, здесь не срабатывала. Я не мог его задавить, не мог заставить отступать или потерять инициативу.

Я мог только держаться. Отскакивать, блокировать, отвечать короткими выпадами и снова отскакивать, постоянно находясь на грани гибели. Я был как пес, кусающий медведя за ноги, не давая тому спокойно двинуться с места.

Прошло несколько минут. Белое пламя горело ровно, но я чувствовал приближение крайнего срока. Когда время выйдет, может быть уже не рухну без сил, но ослабну настолько, что не смогу даже одного тычка отразить.

А в руках тем временем уже сейчас нарастала тяжесть. Не мышечная усталость — тело Практика почти не знало ее в привычном смысле. Это была глухая, накапливающаяся нагрузка на кости и сухожилия от постоянных лобовых столкновений с невероятной силой.

Пальцы, сжимающие древко, онемели и плохо слушались. Предплечья горели огнем, будто в них залили раскаленный песок. Я почти перестал чувствовать левую руку — из-за первоначальной раны и постоянных отдач при блоках.

Но я стоял. И Большой все еще был передо мной, а не в толпе наших бойцов, круша все на своем пути. Это было все, что сейчас имело значение.

Я не видел, что творится на поле. Не слышал отдельных криков, только сплошной гул, в котором тонули все остальные звуки. Каждая моя мысль была привязана к движению противника: куда сместить топор, куда перенести вес, как парировать, чтобы не сломало секиру окончательно.

Поэтому, когда позади Большого из хаотичной массы сражающихся метнулась темная фигура и длинный клинок блеснул, вонзаясь Большому куда-то в спину, — для меня это стало полной неожиданностью.

Большой взревел от боли и ярости. Он сделал резкий разворот, пытаясь сбить напавшего с ног размашистым взмахом локтя. Нападающий отпрыгнул, приземлившись на одно колено, и я узнал его.

Червин. Его лицо было залито кровью и по́том, пустой рукав болтался будто штандарт. В руке он держал свой палаш, с плоского клинка которого капала алая кровь.

— Обстановка? — выдохнул я, отступая на шаг.

— Держимся, — отозвался Червин хрипло, не спуская глаз с Большого. — Ты связал его. Лядов связал ту стерву с пистолетом. Перевес снова наш, но уже не такой значительный. — Он резко дернул головой в сторону основного месива. — Я одного на позднем Сердце уложил и подумал, что ты тут в одного не вытянешь, раз Лядов сбежал.

— Не вытянул бы, — честно признал я. — Спасибо.

Большой, прекративший попытки дотянуться до нанесенной раны, с низким рыком рванул на меня, пытаясь раздавить одним ударом, пока Червин был сбоку и, казалось, не был готов.

Я снова пошел на лобовой блок, подставляя секиру, но на этот раз Червин среагировал быстрее. Он метнулся вперед, под самую дугу удара, и его палаш снова блеснул, целясь на этот раз в подколенный сгиб на правой ноге Большого.

Это заставило гиганта споткнуться, его равновесие на миг нарушилось. Запланированный удар топора ушел вбок: я отскочил, и массивное лезвие просвистело в сантиметре от моего плеча, разрезав воздух.

Червин был слабее меня с пламенем и несравнимо слабее Большого по чистой силе. Но он был опытен. Опасно опытен. Мы никогда с ним не спарринговали, я даже не видел, как он сражается. Но, как я и сказал когда-то Игорю Топтыгину, Червина ни в коем случае нельзя было сбрасывать со счетов.

Он не пытался бить в лоб. Он стал моей тенью, моим вторым клинком. Пока я принимал на себя основные, сокрушительные удары, отбивая их секирой и всем телом, Червин метался вокруг Большого.

Он использовал фирменную технику «Червонной Руки», которую я видел раньше у других бойцов, но не в таком совершенстве — накачку крови. Видно было, как перед атакой его тело на секунду обволакивалось багровым, едва заметным туманом Духа, вены на шее вздувались, будто готовы были лопнуть.

В этот момент его скорость и сила резко возрастали. Он наносил один, максимум два невероятно быстрых и резких удара, потом отскакивал. Багровый туман рассеивался, и в следующие несколько секунд Червин выглядел так, будто вот-вот отойдет в мир иной.

Но при этом он был достаточно силен, чтобы оставлять глубокие порезы на теле Большого. Куда глубже и опаснее, чем оставляли топорики Лядова, который специализировался на чистой скорости.

Большого это бесило все сильнее. Он ревел, крутился на месте, пытаясь поймать эту верткую, однорукую мишень, но Червин всегда успевал отскочить за мою спину или в сторону, и навстречу топору вновь шла моя секира.

Мы не говорили. Не было нужды. Червин чувствовал мой ритм, я чувствовал его заходы по изменению дыхания и по тому, как он готовился к очередной накачке.

Он атаковал, когда я блокировал и отвлекал внимание. Я переходил в короткое, яростное наступление на секунду, когда Червину нужно было отдышаться после всплеска силы.

Положение медленно, но менялось. Мы не могли убить Большого быстро — его живучесть и плотность Духа были чудовищны. Но мы его изматывали.

Кровь текла из ран на его руках, ногах, корпусе, даже на голове. Его дыхание стало хриплым, свистящим, как у кузнечных мехов. Удары оставались страшными, но уже не такими неудержимыми, не такими точными. Он начал ошибаться.

Я мысленно прикинул: с начала боя прошло минут пять, может, шесть. Пламя горело стабильно, без всплесков. Значит, у меня в запасе еще минуты четыре минимум.

За это время основная масса наших должна была разобраться с окруженными Воронами и начать давить на пришедших с тыла. Тогда кто-то из наших поздних Сердец — Лисицын, Борщ, кто-то из «Соколов» — смог бы подойти и сменить меня.

Нужно было просто продержаться эти несколько минут. Не дать Большому прорваться. Не дать Червину погибнуть. И не сломаться самому.

Проблема была в том, что я тоже очень и очень устал.

В какой-то момент Большой, истекая кровью из новой раны под мышкой, с бешеным ревом развернулся и нанес горизонтальный удар топором, целясь в поясницу Червина. Удар был размашистым, перекрывая все пути к отступлению.

Я подскочил, встал между ними и выставил секиру вертикально, древком к удару, пытаясь принять лезвие на металлическую втулку под лопастью. Но руки плохо слушались, пальцы онемели, реакция замедлилась. Я ошибся в расчете на сантиметр. Может, на два.

Топор Большого врезался не в сталь, а прямо в древко — туда, где к нему крепилась лопасть секиры. Раздался не звон, а короткий, сухой, как щелчок, треск.

Древко, уже изможденное предыдущими ударами, сломалось пополам. Верхняя часть с лопастью отлетела в сторону, упав в грязь. В руках у меня остался обломок длиной в метр, с неровным, острым сломом.

Импульс удара топора уменьшился, но не исчез. Тяжелое лезвие, потеряв часть скорости, но сохранив всю массу, продолжило движение прямо на меня.

Уклониться было уже невозможно. Я успел только инстинктивно подставить согнутые в локтях предплечья крестом перед лицом и грудью и попытался отпрыгнуть назад, чтобы погасить силу.

Лезвие ударило по скрещенным рукам. Сначала — холод стали, входящей в плоть. Затем — сокрушительное давление, которое вдавило лезвие глубже.

Кости в предплечьях — локтевые, лучевые — затрещали, как старые сучья под прессом. Но они выдержали. Усиленные до средней стадии Костей Духа, они не переломились пополам, но я почувствовал, что топор перерубил их больше чем наполовину.

Мышцы, сухожилия, крупные сосуды — все оказалось рассечено. Топор застрял, не пройдя насквозь, не отрубив мне руки, но сделав свое дело. Из двух глубоких, зияющих ран на обоих предплечьях хлынула темная кровь, смешиваясь с грязью.

Я рухнул на спину, зарычав от боли, которая на секунду перекрыла все другие чувства. Белое пламя на миг вспыхнуло ярче, пытаясь заглушить шок, Кровь Духа начала затягивание ран… Но повреждения были слишком серьезны, чтобы затянуться мгновенно.

Большой, тяжело дыша, встал надо мной. С его лица стекали кровь и пот, смешиваясь в грязные потеки. Он кряхтя поднял топор для следующего удара. На этот раз — добивающего.

Червин бросился вперед. Он встал между мной и опускающимся топором, занося свой палаш для отчаянного, безнадежного парирования. Блокировать удар такого веса и силы одной рукой было невозможно.

Топор ударил по плоской стороне палаша и буквально вбил его Червину прямо в грудь. Раздался глухой хруст — ребра. Червина отбросило назад. Он упал на спину, откатился на полметра и остался лежать, неподвижный.

Казалось, что это — конец, но в этот самый момент на Большого, словно из-под земли, налетел Лядов. Его одежда была изорвана, на щеке зияла свежая кровоточащая царапина, но топорики в его руках сверкали также ярко.

Он вонзил их Большому в спину, преодолевая сопротивление защитной техники, ослабевшей вместе с хозяином, и рванул на себя, оттягивая гиганта прочь от меня и от лежащего Червина. Большой заревел и развернулся, начав новую схватку.

Я лежал, пытаясь совладать с болью и накатывающей тошнотой. Мысли работали с трудом сквозь туман шока, но одно было ясно. Лядов здесь. Значит, с женщиной-убийцей покончено.

Большой был измотан, истекал кровью из десятков ран. Лядов тоже не в идеальном состоянии, но, судя по его виду, он хотя бы не был серьезно ранен.

Значит, стратегически мы победили. Даже если я и Червин выбыли, общая победа за нами. Это главное. Теперь нужно просто дождаться окончания боя, все равно я уже не был ни на что способен.

Я повернул голову, преодолевая боль в шее, пытаясь увидеть, что с Червиным. Он лежал в трех шагах от меня, не шевелясь. Его грудь в районе солнечного сплетения неестественно впала, лицо было бледным, рот приоткрыт. Однако он совершенно точно дышал. Тяжело, неровно, но дышал. Значит, еще не все потеряно.

Но тут я увидел другое движение. Не со стороны основного боя, где Лядов и Большой продолжали кружиться. Справа, из толпы сражающихся, быстро приближался Ратников.

В его правой руке был короткий кортик с прямым клинком. Его лицо, обычно скрытое маской расчетливого спокойствия, было искажено холодной, сосредоточенной ненавистью.

Он смотрел не на меня. Взгляд был прикован к неподвижному телу Червина. Он занес кортик для удара, губы шевельнулись, будто он что-то говорил сам себе, но слов я не разобрал.

Боль осталась где-то позади, как шум в ушах. Тело среагировало само, будто бы даже раньше мыслей.

Я вскочил, как подброшенный пружиной, и бросился наперерез. Ратников это заметил. В последний момент, когда до него оставалось два шага, он развернулся и на его лице отразился триумф.

— Попался, сука! — завопил он, и кортик, вместо того чтобы вонзиться в Червина, метнулся ко мне, в сторону сердца.

Я не пытался уклониться. Не хватило бы скорости, да и равновесие было шатким. Вместо этого я выбросил вперед правую руку, ту, что была чуть менее повреждена, раскрыв ладонь.

Острие вошло в ее центр. Было ощущение холодного давления, затем резкий толчок — клинок проткнул ладонь насквозь и вышел с тыльной стороны. Боли, однако, особо не чувствовалось: агония в наполовину перерубленных предплечьях перекрывала все.

Нашего общего импульса, однако, оказалось достаточно, чтобы я не сумел остановить кортик травмированной рукой, только отвести его в сторону от сердца, так что он вонзился мне глубоко в и так уже травмированное плечо.

Ратников замер на мгновение в шоке, глядя на на торчащий из моего плеча кортик. Потом попытался выдернуть оружие, чтобы нанести новый удар, но кортик уже был намертво зажат.

Не пальцами — пальцы моей правой руки почти не слушались. Его зажали мышцы плеча и ладони, окружающие лезвие. Следующим движением я с силой пихнул противника ногой в грудь, откидывая прочь. Кортик остался в ране.

Я посмотрел ему в глаза. В них был не только гнев, но и стремительно нарастающий страх. Осознание того, что его подлый расчет и даже хитрость с мнимой атакой на Червина не сработали.

Сглотнув комок крови, подступившей к горлу, я рванул руку от себя. Кортик, со скрежетом по кости и чавканьем рвущихся мышц, вырвался из моего плеча, оставшись вонзенным в ладонь.

Рванувшись вперед на шокированного таким Ратникова, я развернул кисть и ударил кортиком ему в лицо, целясь в левый глаз. Он инстинктивно отпрянул, отклонив голову. Лезвие прошло в сантиметре от глаза, но вонзилось ему в левую щеку.

Прошло насквозь, разрезая кожу, мышцы, внутреннюю сторону щеки, вышло с другой стороны, около уха. Ратников захрипел, из его рта и раны брызнула алая пена. Глаза расширились от невероятной, шокирующей боли.

Я не остановился. Продолжил движение вперед, всей массой своего тела толкая его. Он, ослепленный болью, потерял равновесие и рухнул навзничь. Я упал сверху, коленом придавив его к земле.

Из его горла вырвался булькающий, захлебывающийся стон. Я выдернул кортик из его щеки и занес для следующего удара. В шею, прямо над стальной кирасой. Рука поднималась медленно, будто сквозь густой кисель.

И тут меня вдруг накрыло. Как будто гигантская ледяная волна прокатилась изнутри, смывая остатки тепла, ясности и силы. Белое пламя, державшее меня на ногах последние минуты, погасло. Срок истек.