Пламенев. Книга V

Глава 22

Я замер.

— По-настоящему. Чтобы все знали: ты — мой наследник. Моя кровь. Чтобы уже не было важно, родной ты или нет.

В груди что-то дрогнуло. Теплое, тяжелое, непривычное. Я не ожидал такого. Совсем.

— Иван Петрович… — начал я.

— Погоди, не отвечай сразу. — Он поднял руку, останавливая меня. — Я понимаю, что у тебя есть настоящие родители. И не собираюсь их заменять. Просто… Если бы у меня был сын, я хотел бы, чтобы он был таким, как ты. Честным, сильным, верным. Способным думать не только о себе.

Я смотрел на него. На лицо, изрезанное морщинами. На пустой рукав, аккуратно подвернутый и закрепленный булавкой. На глаза, в которых сейчас не было ни хитрости, ни расчета — только искренность и что-то очень похожее на надежду.

— Я безмерно уважаю тебя, Иван Петрович, — сказал медленно, чувствуя, как тяжело даются слова. — Ты дал мне больше, чем кто-либо. Ты поверил в меня, когда я был никем. Ты научил меня многому. Ты рисковал ради меня. Но…

Вздохнул, собираясь с мыслями. В голове всплыло лицо Звездного. Письмо от Федора Семеновича. Имена, выжженные в памяти: Дмитрий Владимирович и Анна Георгиевна Ясеневы.

— У меня есть родители. Они мертвы, я их никогда не видел, но они были. Я не могу от них отказаться. Даже ради тебя. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Прости.

Червин смотрел на меня несколько секунд. Потом грустно усмехнулся — криво, одними уголками губ.

— Я так и думал, что ты откажешься. — Он покачал головой, и в этом движении не было обиды, только усталое понимание. — Что ж, это правильно. Чти родителей, Саша. Это дорогого стоит. Те, кто забывают корни, превращаются в перекати-поле.

Он замолчал. В комнате стало тихо — только слышно было, как еще гудит затихающее веселье, как кто-то пытается петь, как звенит посуда.

Потом Червин снял с мизинца перстень.

Простое кольцо с плоской печаткой. Ни герба, ни вензелей, ни камней — только гладкий металл, чуть потемневший от времени. На плоской поверхности печатки не было никакого рисунка — лишь мелкие царапины, следы долгой носки.

— Вот, — сказал он, протягивая его мне. — Это кольцо моего прадеда. Он получил его за то, что помог одному дворянину в сложной ситуации. Дворянин магией стер свой герб с печатки, чтобы никто не мог предъявить претензий. С тех пор кольцо передается в нашей семье от отца к сыну как реликвия. Честно говоря, даже не знаю, из какого он металла.

Я молчал, глядя на перстень.

— Четыре поколения, Саша. Прадед, дед, отец, я. — Червин усмехнулся, но усмешка вышла горьковатой. — Я думал, что отдам его сыну. У меня пока только дочка, но я не терял и не теряю надежды найти жену помоложе и заделать наследника. Пусть даже на старости лет. Просто последние годы, сам понимаешь, были не слишком мирными.

Он протянул руку ко мне. Кольцо лежало на широкой ладони, и я видел, как пальцы его чуть дрожат.

— Но теперь я хочу, чтобы оно было у тебя. Пусть наше родство — выдумка. Но по духу ты мне ближе, чем любой кровный родственник. Ты стал для меня сыном, Саша. Прими это кольцо.

Я хотел отказаться. Сказать, что не заслужил, что оно должно остаться в роду, что найдутся те, кто имеет на него больше прав. Слова вертелись на языке, готовые сорваться.

Но, посмотрев в его глаза, я понял: отказ обидит так сильно, что выстроившимся между нами отношениям в том виде, к которому они пришли на сегодняшний день, скорее всего, придет конец.

Протянул руку и взял кольцо. Оно было теплым — от его пальцев, от тела, от сердца.

Червин носил его на мизинце. И хотя от постоянного орудования сначала садово-огородными инструментами, а потом боевым топором ладонь Ани казалась детской в моей ладони, у меня пальцы были тоньше чисто из-за возраста.

Так что на мизинец кольцо было все-таки велико. На безымянный — в самый раз, но там оно смотрелось не к месту. Все-таки на этом пальце носили другие кольца. Тогда я надел его на средний палец левой руки. Кольцо село плотно, не болталось, не давило. Будто всегда там было.

— Спасибо. — Голос сел, и пришлось прочистить горло. — Я буду беречь его. И память о твоем роде. О тебе. Где бы ни оказался.

Червин кивнул, и в глазах его блеснула влага. Он отвернулся быстро, будто проверял что-то на столе — бумаги переложил, перо поправил. Но я успел заметить.

— Ладно, — сказал он хрипловато, чуть надтреснутым голосом, — иди отдыхай. Завтра тяжелый день. Послезавтра — еще тяжелее.

Я поднялся. Подошел к двери, задержался на пороге. Обернулся.

— Иван Петрович.

— А?

— Спасибо. За все.

Он просто махнул рукой.

Я вышел. В коридоре прислушался к себе. Кольцо на пальце ощущалось непривычно — легкое, но ощутимое. Теплое.

В главном зале еще гудели, но я прошел через задний ход, минуя остатки гулянки. Пошел к себе.

Следующий день я провел на дворе «Косолапого мишки», гоняя себя до седьмого пота. Бой с Червиным показал, что даже с белым пламенем и звериным чутьем мне еще было куда расти. Роканиксы — не спарринг-партнер, там ошибка будет стоить жизни.

Таскал бревна. Сырые, тяжелые, они скользили в руках, норовя вырваться и приложить по ногам. Приседал с камнями, прижимая их к груди, — по пятьдесят приседаний, пока ноги не начинали дрожать мелкой дрожью. Отжимался на одной руке — здоровой, плечо все еще ныло под повязкой, и я старался его не тревожить лишний раз. Пот заливал глаза, смешивался с пылью, оставлял на лице грязные разводы.

Пилюли снова шли в дело регулярно. Уже не для того, чтобы ускорить прорыв Костей Духа, и не для сохранения выносливости, а чтобы подпитать звериный Дух.

С каждой пилюлей чутье обострялось на время, пока пилюля не растворится, мир становился ярче, детальнее, понятнее. Но главное — я чувствовал, как растет этот резерв.

Искра сжигала все лишние примеси в Духе и потому росла очень неспешно по сравнению с количеством энергии, что я ей скармливал. Но сгусток Духа Зверя принимал энергию из пилюль с жадностью, усваивая все без остатка, и не было похоже, что хоть когда-нибудь в ближайшем будущем этот процесс упрется в стену. Если так пойдет и дальше, через месяц-другой, может, он даст что-то большее, чем просто интуицию и усиление органов чувств.

В сумерках, когда небо налилось густой синевой и во дворе зажгли первые факелы, из трактира выскочил Пудов.

— Саша! — заорал он еще от двери, размахивая руками. — Тебя спрашивают!

Я кивнул, отставил камень, который как раз поднимал для очередного приседа, и вытер лицо рубахой. Зашел в трактир.

Внутри пахло пивом, жареным мясом и потом — обычный вечерний запах. За дальним столиком у стены — там же, где и в прошлый раз, — сидел посланник Игоря. Тот же, что и раньше. Увидев меня, он отложил книгу и молча протянул сложенный листок.

Я взял, развернул. Внутри было всего несколько слов без какой-либо подписи, написанных четким, размашистым почерком:

«Все прошло как надо. Завтра ждите подкрепления».

Улыбка сама полезла на лицо. Игорь выиграл. Теперь у него в руках были привилегии, доступ к ресурсам и право официально мобилизовать силы рода для нашей поддержки.

Я кивнул посланнику. Он поднялся и, не прощаясь, вышел. Я сунул записку в карман и пошел к Червину.

— Игорь выиграл, — сказал без предисловий от двери. — Завтра пришлет людей.

Червин откинулся на спинку кресла, потер переносицу. Кожаные подлокотники скрипнули.

— Хорошо. Хотя я ему не до конца верю, помощь лишней не будет.

— Он свое слово сдержит. Я уверен.

— Посмотрим. — Червин вздохнул, взял со стола какую-то бумагу, повертел в пальцах и отложил. — Ты главное сам завтра не лезь на рожон. С твоим-то стилем — сразу в гущу. Ты нам нужен живой.

— Я не самоубийца.

— Знаю. — Он усмехнулся уголком рта. — Ладно, иди отдыхай тогда. Хватит тренироваться. Завтра тяжелый день.

Я кивнул, поднялся. В дверях задержался.

— Иван Петрович. Ты сам-то как?

— А что я? — Он пожал плечом. — Старый, однорукий, на пик Сердца вылез. Самое время воевать. Иди, не переживай.

Я вышел на улицу и, заскочив домой, чтобы помыться и переодеться, направился к лавке Селивановых.

Аня. Я должен был ее увидеть перед боем. На час, на полчаса — просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Чтобы запомнить ее лицо перед тем, как завтра, возможно, придется убивать и умирать. Глупость, конечно. Но без нее — тоже никак.

Тимофей возился с полками. Обернулся, увидел меня, кивнул коротко.

— Она наверху. Только долго не сидите — завтра у нас дела.

Я кивнул, вышел на улицу, зашел с другой стороны дома, поднялся на второй этаж в квартиру.

Аня прибиралась. Протирала полы шваброй. Услышав шаги, обернулась.

Я сразу понял: что-то не так.

Она была напряжена. Плечи сведены, взгляд бегал по сторонам, руки затеребили край фартука, стоило ей меня увидеть. Это была совсем не та Аня, которая пару дней назад бросилась мне на шею и целовала взахлеб. Другая. Чужая почти.

— Что случилось? — спросил я, подходя ближе.

— Ничего. — Голос сел, она прочистила горло, попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой. — Все нормально.

— Не ври.

Взгляд ее уперся в пол, в щель между досками.

— Отец. В лавке проблемы. Поставщики давят, один отвалился совсем… — Она говорила быстро, будто заученный текст. — Я не хочу тебя грузить, у тебя своих забот хватает.

Я смотрел на нее. Врала? Наверняка. Вот только о чем? По лицу понять не получалось. Но если она не хотела мне говорить, то не стоило докапываться. У меня ведь тоже были от нее секреты, не обязательно было знать все.

— Если нужна помощь — скажи, — просто пожал я плечами. — Деньги, связи — все решим. Ты же знаешь.

Она кивнула, но взгляд оставался странным. Благодарности в нем не было. Только напряжение. Повисла пауза. Тяжелая, неловкая.

А потом Аня вдруг спросила:

— Саша, а из какой ты деревни? Ты никогда не говорил.

Я удивился. Вопрос выбивался из контекста.

— А зачем тебе?

— Просто интересно. — Она наконец подняла на меня глаза. — Ты столько рассказывал про свою жизнь там, про лес, про охоту, про тетку с дядькой… а название ни разу не назвал. Я только сейчас поняла.

Внутри шевельнулась привычная осторожность. Я дал себе слово: никто не должен знать, откуда я на самом деле. Слишком многое связывало ту деревню со Звездным, с его смертью, с магами, которые могли искать следы. Если кто-то копнет поглубже — пострадают не только те, кто знает, но и те, кому я соврал. Аня в первую очередь.

— Из Малых Логовищ, — сказал я.

Это была соседняя деревня, километрах в пятнадцати от моей. Я бывал там пару раз с дядей Севой — помогал с погрузкой товаров в подводу.

Аня кивнула, и напряжение чуть спало с ее лица. Плечи опустились, взгляд стал мягче.

— Далеко, — сказала она. — Как ты вообще оттуда выбрался?

— Долгая история. — Я улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Как-нибудь расскажу. Когда будет больше времени.

Она не стала настаивать. Разговор потек в обычном русле. Она жаловалась на поставщиков: наглые, цены ломят несуразные, качество хуже. Я рассказывал про тренировки, про то, как после боя с Червиным все мышцы гудят. Она слушала, кивала, но я чувствовал — часть ее осталась там, в той напряженной минуте.

Через полчаса, когда за окнами начало темнеть, я поднялся.

— Мне пора. Завтра у меня очень важный день.

Она встала следом, подошла близко. Обняла меня крепко, уткнулась лицом в грудь. Я чувствовал, как бьется ее сердце — часто, неровно.

— Будь осторожен, — сказала тихо, почти в ткань рубахи.

— Буду.

Я поцеловал ее в макушку — пахло мылом и деревом, — разжал ее руки и вышел.

На улице было свежо. Я шел к себе, прокручивая в голове разговор. Странная она была. Напуганная чем-то. Или просто устала от отцовских проблем? Или что-то другое?

Я выдохнул, заставляя себя не думать. Завтра бой. Завтра решится судьба Червонной Руки. А Аня… с Аней разберусь потом.

Утро первого июня выдалось ясным, безветренным. Солнце только поднялось над крышами Мильска, заливая улицы золотистым светом, когда Червонная Рука в полном составе выстроилась у постоялого двора за восточными воротами. Стража косилась на нас, но не лезла — знали, что сегодня не до них.

Я окинул взглядом строй и мысленно присвистнул. За месяц, пока меня не было, банда раздалась вширь и вверх. Люди стояли плотно, но не толкаясь — каждый знал свое место. Кто-то переминался с ноги на ногу, сжимая оружие, кто-то тихо переговаривался, кто-то просто смотрел на дорогу, уходящую в лес.

Шестьдесят с небольшим человек.

Из них тринадцать на начальной стадии Сердца — если считать Вирра, который сидел у моей ноги, скаля пасть в сторону леса.

Трое на средней — Марк, Клим и Олег. Марк стоял в первом ряду, поигрывая дубиной. Лицо спокойное, сосредоточенное. Клим хмурился, поглядывая на лес, Олег, наоборот, улыбался — предвкушал драку.

Двое на поздней — я и Роза. Роза поправляла наручи, коротко кивнув мне, когда наши взгляды встретились. В ее глазах не было страха — только холодная готовность.

И Червин на пике. Он стоял чуть впереди, опираясь на палаш, и смотрел на дорогу.

Остальные — почти поголовно пиковые Вены, только десяток поздних. Я знал, что «Семь Соколов» все еще больше числом, но по боевой мощи мы их уже обходили значительно.

До поля, где договорились встретиться с Роканиксами, было километров пять. И в принципе уже можно было отправляться, но сначала требовалось дождаться обещанной подмоги.

И ждать пришлось не особо долго. Вскоре от городских стен к нам подошла небольшая группа. В одинаковой темной одежде, поверх которой были надеты доспехи, в ножнах — мечи. А на плечах — вышитые гербы Топтыгиных.

Марк всмотрелся в лица и выдохнул:

— Это вы!

Понять, что он имел в виду, оказалось несложно. Это были те самые люди, что поддержали Червина во время визита посланников Роканиксов. Те, кого прислал Игорь. Только на этот раз их было семеро, а не шестеро.

Один из семерых — высокий, широкоплечий, с холодными глазами — отделился от группы и подошел прямо ко мне. Остальные остались стоять, но я видел, как они оценивающе оглядывают наших бойцов.

— Александр? — спросил он.

Голос низкий, спокойный, без тени подобострастия, но и без дворянского высокомерия, что было приятно и примечательно.

— Да.

— Михаил. — Он протянул руку, я пожал. Ладонь была жесткая, в мозолях, с крепкой хваткой. — Игорь велел передать, что мы будем с вами до конца.

Я кивнул, окинув его духовным зрением. Пиковая стадия Сердца. Плотное, ровное свечение, без слабых мест. С учетом того, что он из дворянского рода и прорвался не пару дней назад, он точно был даже сильнее Червина. За ним — двое на поздней, четверо на средней. Довольно серьезный отряд даже в рамках дворянского рода.

Конечно, идеально было бы, пришли Игорь кого-то на Круге. Но мобилизовать Мага такого уровня для поддержки бандитских разборок — слишком жирно.

— Рад, что вы здесь, — сказал я.

Михаил усмехнулся в усы.

Червин подошел ближе, кивнул Михаилу.

— Иван Червин. Спасибо, что пришли.

— Михаил Топтыгин, — коротко ответил Михаил. — Не за что. Отправляемся?

— Да.

Михаил кивнул, махнул своим. Семеро бесшумно влились в строй, занимая позиции рядом с нашими Сердцами. Никто не возражал — наоборот, народ заулыбался, увидев подкрепление, хотя и немного скованно.

И наконец мы двинулись.

Не торопились, максимально экономя силы. Так что поле открылось через минут сорок пять. Ровное, поросшее жесткой травой, с редкими кустами по краям.

Червин подал знак, и наши начали выстраиваться. Я встал в центре, рядом с ним, Вирр прижался к ноге. Слева от меня — Роза и Олег, справа от Червина — Михаил с двумя своими поздними. Остальные заняли позиции: Сердца впереди, Вены сзади, фланги прикрыты Марком и Климом.

Ветер шевелил траву, доносил запах леса и сырой земли. Кто-то сзади перешептывался, но быстро замолкал под взглядами старших. Я слышал, как бьются сердца — часто, неровно, в ожидании.

Минут через двадцать на противоположном краю поля показались они.

Роканиксы. Шестьдесят с небольшим человек. Шли плотной группой, без строя, но уверенно, будто на прогулку вышли. Я включил духовное зрение, вглядываясь.

Ни одного на поздних Венах. Вообще. Только пиковые и Сердца. Двадцать человек на Сердце. Четверо на позднем, шестеро на среднем, семеро на раннем. И трое на пиковом. В целом, мы выигрывали, если просто сравнивать численность и среднюю силу.

Но проблема была в пиковых Сердцах — сильнейших боевых единицах на поле. У них было трое, а у нас — только Червин и Михаил. А значит, кому-то — и этим «кем-то», очевидно, был я — придется столкнуться с третьим пиковым Сердцем.

Я скользнул взглядом по фигурам пиковых, выбирая. Тот, что шел правее, — крупный, с тяжелой секирой, похожей на мою старую. Грубый, мощный, явно привыкший к силовым столкновениям. Подходящий противник.

Я тронул Червина за локоть, кивнул в сторону этого.

— Мой.

Червин глянул, оценил, кивнул.

— Хорошо. Михаил, берешь того, что в центре. Левый — мой.

— Договорились, — отозвался Михаил.

Банды остановились друг напротив друга. Метров пятьдесят разделяло нас. Тишина повисла над полем — только ветер шелестел травой да где-то в лесу крикнула птица.

Никто не вышел для переговоров. Никто не крикнул ультиматум. Мы все знали, зачем здесь. Слова закончились, еще когда их посланник ушел ни с чем.

Краем глаза я увидел, как Червин перехватил палаш поудобнее. Как Марк сжал рукоять дубины, поигрывая плечами. Как Михаил положил руку на меч, чуть выдвигая его из ножен. Роза присела в легкую стойку.

Вирр зарычал — глухо, с вибрацией в груди. Шерсть на загривке встала дыбом.

И одновременно, без команды, без сигнала, оба войска рванули друг на друга.

Земля загудела под двумя с половиной сотнями ног. Гул этот шел снизу, через подошвы, через кости, отдавался в груди. Я бежал, чувствуя, как в груди разгорается белое пламя — привычно, послушно, заливая тело жаром. Как звериное чутье обостряет восприятие. Как мир вокруг замедляется, готовый к бою.

Топор в руках тянул привычной тяжестью. Тридцать килограммов стали и дерева сейчас станут продолжением моих рук.

Враг приближался. Расстояние таяло с каждым шагом. Сорок метров, тридцать, двадцать.

Пиковый с топором бежал прямо на меня, размахивая оружием, и в его глазах горела уверенность. Я улыбнулся и ускорился.