Пламенев. Книга V

Глава 24

Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала — запах. Трав, мази, чистого белья. Потом — свет. Мутный, сквозь прикрытые веки. И боль. Тупая, разлитая по всему телу, но какая-то далекая, будто не моя.

Открыл глаза.

Потолок. Знакомый, деревянный, с трещиной вдоль балки. Моя комната в «Мишке». Я лежал на кровати, укрытый одеялом, и был перебинтован так, что походил на кокон. Грудь, плечи, руки — все замотано в чистую ткань. Под бинтами саднило и зудело — работала Кровь Духа, затягивала раны.

Я повернул голову. Рядом на стуле сидел Гриша. Он спал, откинувшись на спинку, свесив голову на грудь. Лицо усталое, под глазами круги. Руки сложены на животе, пальцы мелко подрагивают — видно, даже во сне не отдыхал по-настоящему.

В горле пересохло. В животе урчало так, что, кажется, даже Пудов мог бы услышать. Голод навалился дикий, звериный. Я не ел… сколько? С утра? Со вчерашнего дня? Время сбилось.

— Гриша, — прохрипел я.

Он дернулся, открыл глаза, уставился на меня мутным взглядом. Секунда — и лицо расплылось в улыбке.

— Саш! Очухался! — Вскочил, наклонился ко мне, заглядывая в лицо. — Твою мать, ну ты и напугал. Лежишь, не дышишь — уже день целый. Червин уже лекаря звал. Думали, все…

— Воды, — перебил я. — И еды. Много.

— Ага, ща! — Он метнулся к двери, на ходу бросив: — Я мигом!

Дверь хлопнула. Я закрыл глаза, пытаясь собрать мысли. Голод давил, отвлекал. Все остальное было неважно. Сейчас еда. Потом — все остальное.

Вернулся Гриша не один. Следом за ним в комнату ввалились Червин с Марком, за ними — Семен, Нина, Илья. Все сразу. Тесно стало, не протолкнуться. Лица у всех довольные, глаза блестят.

— О, живой! — Марк хлопнул ладонью по косяку. — А мы уж думали, ты решил отдохнуть недельку-другую.

— Вставай давай, — Семен ухмыльнулся. — Топор твой заждался тебя.

— Дай пройти, — Червин отодвинул их плечом, подошел ближе. Глянул на меня, оценивая. Осторожно присел на край кровати, рукой пощупал лоб. — Как ты?

— Жив, — ответил я. Голос сел окончательно, пришлось откашляться. — Чем все закончилось?

— Мы тебе потом скажем. Ешь давай сначала.

Пудов уже ставил на тумбочку поднос. Хлеб, мясо, каша, кувшин с водой. Пар шел от каши, мясо было нарезано крупными ломтями, хлеб — свежий, с хрустящей корочкой. Я потянулся, но руки дрожали, не слушались. Пальцы скользнули по кружке, едва не опрокинув.

Гриша поднес кружку к моим губам. Я пил жадно, большими глотками, и вода текла по подбородку, капала на одеяло. Потом откусил хлеб, запихнул в рот мясо. Жевал быстро, давясь, почти не чувствуя вкуса. Только тепло в животе, разливающееся с каждым проглоченным куском.

— Тише, — Червин положил руку мне на плечо, — успеешь. Никто не отнимет.

Я кивнул, заставляя себя жевать медленнее. С каждым глотком силы прибывали. Руки перестали трястись, в глазах прояснилось. Я откусил еще, прожевал, запил водой.

— Ну что там? — спросил, проглотив очередной кусок.

Червин переглянулся с Марком, усмехнулся.

— А что там? Победа. Роканиксы разбиты, кто не сдох — те убрались. Игорь свое обещание сдержал, бойцы его хорошо помогли. — Он помолчал, потер переносицу. — Ты, главное, как?

— Я в порядке, — мотнул головой.

— Вообще не похоже на то, — покачал головой Червин. — Тем более что ты в одиночку убил больше их бойцов, чем все остальные вместе взятые.

— В банде теперь только о тебе и говорят, — добавил Марк. Он стоял у двери, опираясь плечом о косяк. — Авторитет твой выше некуда. Петровича уважают, тебя — боготворят. Сегодня только с утра уже пятеро просились в твой отряд. И это я называю только тех, кто по твоим параметрам проходит.

— Да ладно, — я отмахнулся, но внутри шевельнулось что-то теплое.

— Не ладно, — Червин нахмурился. Говорил он серьезно, без тени улыбки. — Ты понимаешь, что это значит? Ты теперь не просто «сын главы». Ты — легенда всея Мильска. Все хотят быть с тобой. И тут есть одна проблема…

Я насторожился.

— Пудов, зараза, — Червин мотнул головой в сторону Гриши, — трепанул всем, что Игорь тебе особый пропуск в академию организовал. И что ты можешь взять с собой людей. Теперь там, — он показал большим пальцем на дверь, — настоящая драка идет. Кто с тобой поедет. Чуть ли не в кулачных схватках решают.

Посмотрел на Пудова. Тот уже стоял в углу, делая вид, что рассматривает узоры на стене. Заметно было, что он старается не встречаться со мной взглядом.

— Гриша, — позвал я.

Он дернулся, повернулся, виновато улыбнулся. Лицо было — ну чисто провинившийся щенок.

— Ну, Саш, я ж не со зла. Своим только. А свои своим… — Он развел руками. — Ну, ты понял. Я ж не думал, что оно так разлетится.

Я вздохнул. Ругаться не было сил. Да и настроение, несмотря ни на что, было хорошим. Победили. Выжили. Семь человек — это много, но могло быть в десять раз больше. А Гриша… Ну что с него взять. Он такой, какой есть.

— Ладно, — сказал я. — Пусть дерутся. Посмотрю потом, кто выиграл, и решу, брать их или нет. Мне вся банда в Вязьме не нужна. Мне нужны те, кто реально пригодится.

Червин хмыкнул.

— Разумно. — Он осторожно хлопнул меня по плечу, чтобы не задеть раны. — Ешь давай. Поправляйся. Мы пойдем, дел еще много.

Он кивнул остальным, и они начали выходить. Марк на прощание подмигнул. Семен хлопнул кулаком по груди — жест уважения. Нина просто кивнула, но в ее глазах я прочитал больше, чем в любых словах. Илья задержался на секунду, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел.

Дверь закрылась, и в комнате снова стало тихо.

Гриша подошел, присел на край стула. Подвинул поднос ближе ко мне.

— Ешь, — сказал он. — Я помогу, если что.

Я взял еще кусок мяса, откусил. Жевал, смотрел на Гришку. Он вертелся, будто хотел что-то сказать, но не решался. То на меня глянет, то в сторону, то руки на коленях поправит.

— Гриша, — начал я, проглотив, — спасибо тебе. За все. И за то, что с Аней помогал. Мясо ей носил, пока меня не было. Я ценю. Правда.

Он хмыкнул.

— Саш, я Ане ничего не носил, ты чего?

Я перестал жевать.

— Что?

— Я с ней ни разу вне «Мишки» не встречался, — повторил Гриша. — Я ж понимаю, что ее отец не в курсе, кто ты. И что будет, если он узнает, что я, из банды, к его дочери хожу? Он же меня с лестницы спустит. И тебе потом по шее надает, когда узнает. Так что нет, я ведь не тупой.

Я смотрел на него и не верил. Не мог поверить.

— Как не встречался? — переспросил, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то холодное. — А кто тогда носил ей мясо? Она говорила, что какой-то мужчина приходил. Я думал, это ты.

Он покачал головой, лицо стало серьезным. Понял, что шутки кончились.

— Саш, я тебе клянусь. Ни разу. Я знаю, где она живет, но никогда туда не совался. Ты просил помочь — я помогал, но отсюда. Деньги передавал, мясо. Да. Но в «Мишке». Она сюда приходила раз в несколько дней. — Гриша осекся, увидев мое лицо. — Ты чего? Саш?

Я не ответил.

Мысли заметались, обгоняя друг друга. Кто-то приходил к Ане. А она ничего мне не сказала. Кто?

Варианты проносились в голове, один абсурднее другого. Любовник? Нет, бред. Аня не такая. Кто-то из банды? Но Гриша отвечает за связь с ней, он бы знал. Кто-то чужой? Тогда зачем? Что ему нужно?

Я вспомнил ее вопрос про деревню. Про то, откуда я родом. Она спросила в лоб, хотя раньше никогда этим не интересовалась. Я ответил. Сказал про соседнюю, не свою. Но если тот мужчина спрашивал…

Холодок пробежал по спине.

— Саш? — Пудов смотрел встревоженно. — Ты бледный. Ложись, тебе нельзя…

— Гриша, — перебил я, ровным голосом, хотя внутри все дрожало, — оставь меня. Потом поговорим.

Он хотел возразить, но встретился взглядом со мной и осекся. Кивнул, поднялся, вышел, прикрыв дверь.

Я остался один. Смотрел в потолок, пытался успокоить дыхание. Раны ныли, голова кружилась, но это было неважно. Важно было понять.

Кто этот мужик? Что ему надо? Почему Аня молчала? Ответа не было. Только глухая, тяжелая тревога, которая росла с каждой минутой.

Сначала я хотел подождать. День, два, пока окрепну. Но с каждой минутой лежать становилось невыносимее. Мысли грызли изнутри, подозрения множились, и я понимал, что не усну, не успокоюсь, пока не узнаю правду.

Надо идти. Сейчас же.

С горем пополам дождался ночи. Когда на улице стихли последние голоса и город погрузился в тишину, я сел на кровати. Голова закружилась, пришлось упереться руками в матрас, чтобы не упасть. Раны, пусть и успевшие подзажить, отозвались болью, но я стиснул зубы и поднялся. Ноги дрожали, но держали.

Одежда висела на стуле. Я натянул штаны, рубаху, накинул куртку. Бинты под тканью давили, мешали двигаться, но это было терпимо.

Подошел к окну. Второй этаж. Внизу — пустой двор, залитый лунным светом. Никого. Я открыл створку, перекинул ногу через подоконник. Руки дрожали от слабости, но я заставил их работать. Спустился медленно, чувствуя, как ослабляются бинты и открываются раны.

Ноги коснулись земли. Я постоял секунду, переводя дух, и двинул к забору.

Улицы были пусты. Ночь, поздняя, темная. Фонари горели через один, и я шел тенями, стараясь не попадать в полосы света. Каждый шаг отдавался болью в груди, в боку, в плечах, но я шел.

Лавка Тимофея показалась через четверть часа. Окна первого этажа светились тусклым желтым светом. Тимофей работал. Как всегда, когда не спалось.

Значит, Аня наверху. Одна. Идеально.

Я обошел дом, нашел водосточную трубу, ведущую к окну второго этажа. Подтянулся, полез. Руки срывались, но я лез, несмотря ни на какую боль. Добрался до подоконника. Постучал костяшками по стеклу — тихо, чтобы не услышал Тимофей.

Внутри зажегся свет. Шторы дернулись, и в окне показалось лицо Ани. Испуганное, бледное, с темными кругами под глазами. Щеколда лязгнула. Окно открылось.

— Саша? — прошептала она. Голос дрожал, срывался. — Ты… ты как? Ты ранен! Зачем? Зачем ты пришел?

Я перекинул ногу через подоконник, влез в комнату. Аня попятилась, прижимая руки к груди. Она была осунувшейся, какой-то дерганой, с красными глазами, будто не спала несколько ночей. Волосы растрепаны, рубашка сбилась на плече.

Закрыл окно, повернулся к ней.

— Аня, — сказал тихо, но жестко, — что ты сделала?

Она вздрогнула, будто я ударил ее. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, но она молчала, только смотрела на меня с ужасом и… виной. Чистой, неприкрытой виной. Руки ее тряслись, пальцы вцепились в ткань рубашки, будто она пыталась за что-то удержаться.

— Саша… — выдохнула она. — Я… я не…

— Что ты сделала?

Она всхлипнула. Потом еще раз. И вдруг ее лицо исказилось — не болью, нет. Обидой. Злостью.

— А ты почему мне не сказал⁈ — выкрикнула она шепотом, но с такой силой, что я отшатнулся. — Почему не предупредил, что эти позы настолько запретны и недопустимы для практики? Сказать: «Только никому об этом не рассказывай», — явно было мало, Саша! Что я теперь… что я…

Голос ее сорвался. Она закрыла лицо руками, плечи затряслись. Я стоял, чувствуя, как внутри все обрывается. Кровь стучала в висках, раны на груди запульсировали в такт сердцу.

— Аня, расскажи мне. Все. С самого начала. Кто это был? Что он говорил?

Она всхлипывала, размазывая слезы по лицу. Говорить было трудно, слова вырывались сбивчиво, с паузами. Я ждал, стараясь не давить, хотя внутри все кипело.

— Он… он пришел, когда ты был в отъезде. — Она судорожно вздохнула, вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Сказал, что его зовут Дмитрий Топтыгин. Особый следователь рода. — Снова всхлип. — Спрашивал про тебя. Кто ты, откуда, чем занимаешься. Говорил, что знает — ты не сын трактирщика, а из банды. Но что между Топтыгиными и Червонной Рукой перемирие и нам ничего не грозит, если я отвечу на пару вопросов.

Я слушал, сжимая кулаки. Бинты на руках натянулись, в ранах запульсировало. Под тканью стало мокро — кровь проступила.

— Я сначала отвечала на вопросы типа куда мы ходим, как часто ты куда-то ездишь и все такое. — Аня говорила тихо, быстро, будто боялась, что я перебью. — Думала, что это правда, что ничего страшного. А потом он начал спрашивать про другое. Про то, где ты был раньше, откуда пришел, есть ли у тебя какие-то странности. — Она подняла на меня заплаканные глаза. — Я сказала, что больше не хочу с ним говорить. А он сказал, что если я не скажу, то ему придется забрать меня в управу для более детального разбирательства. Что там такие разговоры ведутся совсем по-другому.

Снизу донесся звук — Тимофей кашлянул, задвигал стулом. Мы замерли оба, прислушиваясь. Шаги, скрип половицы, снова тишина.

Аня выдохнула, прижала руку к груди.

— Я испугалась, Саша! — выдохнула она почти беззвучно. — Тебя не было, я не знала, что делать. К Пудову пойти боялась — вдруг это тоже опасно? К отцу — он бы в стражу побежал, а это точно нельзя. Я думала, если отвечу еще на пару вопросов, он уйдет.

— Что ты ему сказала?

Она сглотнула. Взгляд заметался, ушел в сторону, наткнулся на стену и замер.

— Я рассказала про позы. Про то, что ты меня учил.

Я молчал. Внутри все кипело, но я заставлял себя слушать. Дослушать до конца.

— Он кивнул и ушел. Ничего не сказал. — Аня вытерла слезы, размазав их по щекам. — Думала, все обошлось. Через пару дней ты вернулся. А он пришел еще через день. Сказал, что те позы, которым ты меня учил — это путь Практика. Что Практики — враги империи, что их уничтожают. И что я теперь тоже преступница, потому что практиковала. Что, если кто узнает, меня повесят, а отца сошлют на рудники.

Она подняла на меня взгляд, полный отчаяния. В этом взгляде было все: страх, обида, злость и еще куча всего.

— Почему ты мне не сказал? — прошептала она. — Почему я узнала об этом от чужого человека?

Я не ответил. Не мог.

Она продолжила, не дожидаясь:

— Он сказал, что единственный способ для меня избежать виселицы — сотрудничать. Доносить ему на тебя обо всем. И что, если я откажусь, он заберет и меня, и отца, и всю нашу лавку перероют так, что камня на камне не останется. — Голос дрожал, срывался, но она говорила и говорила, будто не могла остановиться. — Он велел спросить у тебя, откуда ты родом. Я спросила. Ты сказал: Малые Логовища. Я передала ему. А он… он сказал, что ты врешь. Что у Малых Логовищ нет реки. И что он теперь почти уверен — ты тот самый парень, который был связан с каким-то невероятно опасным преступником. Тот, кого считали мертвым, а он выжил и теперь прячется в городе под чужим именем.

У меня перехватило дыхание.

Звездный. Он вышел на Звездного. Через Аню, через мою ложь про деревню, через нестыковки. Дмитрий Топтыгин — тот самый, что был с Ренатом на рейде с лисом. Я вспомнил его лицо — холодное, надменное, с прищуром. Тогда он со мной немного поговорил и, похоже, заинтересовался. А теперь сложил два плюс два.

Что тот Сашка из деревни, который якобы погиб в лесу вместе с опасным преступником, и этот Александр Червин — одно лицо. И вдобавок Практик.

Вопрос оставался лишь в том, почему же Дмитрий не нагрянул в «Мишку» с отрядом магов? Почему не арестовал Аню сразу, не устроил облаву? Ведь если верить той книжечке, что мы сожгли у Ратникова, Практики — чума, враги империи, объекты для немедленной ликвидации.

Вопрос повис в голове без ответа. Может, хотел собрать больше доказательств? Может, боялся, что я сбегу раньше? Или у него были свои планы: использовать Аню как шпиона, выведать все до конца, а потом ударить наверняка?

Неважно. Важно было другое: он знал. И мне оставалось только бежать. Какую бы силу или статус среди банд Мильска я ни обрел, против дворянского рода это все было бессмысленно и бесполезно.

Бежать. Не только для того, чтобы спастись самому. Но и потому что каждый лишний час в Мильске — это риск для всех, кто рядом. Для Червина, для банды, для Гриши, для Ани. Если Дмитрий возьмет меня, он не остановится. Выяснит все связи, всех, кто помогал, кто знал. И тогда «Червонная Рука» превратится в пепелище. А Аню с отцом просто сотрут.

Я посмотрел на Аню. Она стояла, прижимая руки к груди, и дрожала. Маленькая, несчастная, загнанная в угол чужими играми. Моими играми. Я видел, как трясутся ее плечи, как она кусает губы, чтобы снова не разрыдаться. На щеках — дорожки от слез, волосы растрепались, прилипли к вискам.

— Аня, — сказал таким тихим, севшим голосом, что пришлось откашляться, — прости. Я должен был сказать тебе. Про путь, про все. Не сказал, потому что боялся. Думал, что так будет безопаснее. Для тебя. Ошибся.

Она молчала, только смотрела на меня заплаканными глазами. В них было столько всего — боль, обида, неверие. И еще что-то, чему я не мог подобрать названия. Пустота? Обреченность?

— Теперь мне придется исчезнуть, — продолжил я. — Уехать из Мильска. Навсегда, скорее всего. Если останусь, он придет за мной, и тогда пострадают все. Так будет лучше.

Шагнул к ней, раскрывая руки. Хотел обнять на прощание, почувствовать тепло в последний раз, запомнить его перед дорогой в никуда. В груди саднило — то ли от ран, то ли от того, что сейчас происходило.

Но Аня отшатнулась. Так резко, будто я был прокаженным. В ее глазах, еще минуту назад полных слез и отчаяния, вспыхнуло что-то другое. Злость. Обвинение.

— Не трогай меня, — выдохнула она. — Ты… ты… ты воспользовался мной. С самого начала. Я думала, что ты… что мы… — Она сбилась, сглотнула комок. — А ты просто использовал меня. Игрушку нашел. Дурочку, которая поверит любому красивому слову.

— Аня, нет! — попытался я перебить. — Ты не так поняла. Я…

— Не так⁈ — Она повысила голос и тут же прикусила губу, вспомнив про отца внизу. Зашептала яростно, сжимая кулаки, вся подавшись вперед: — Ты подсунул мне ту книжечку! Знал, что это запрещено, знал, что за это убивают! И молчал! Сделал меня соучастницей, преступницей, даже не предупредив! Тебе было плевать на меня, плевать, что со мной будет! Тебе нужна была только… только…

Она не договорила, всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. Вытерла щеку тыльной стороной ладони, шмыгнула носом.

— Я думала, ты любишь меня. А ты просто… решил поиздеваться. Поиграть и бросить. Как надоевшую игрушку.

— Аня, послушай, — шагнул к ней, но она отступила к стене, вжалась в угол, — я не играл. Я действительно…

— Замолчи! — прошипела она, зажимая уши ладонями. — Не надо мне теперь ничего говорить! Ничего! Ты уходишь — и уходи. Исчезай, как и собирался. Я сама разберусь со своим отцом. Сама разберусь со следователем. Без тебя! Ненавижу тебя!

Аня опустила руки, сжала их в кулаки. Стояла, глядя на меня исподлобья, и в глазах больше не было слез. Она сыпала словами, и с каждым словом голос ее становился увереннее, а глаза — суше.

Она больше не плакала. Она злилась. И в этой злости была защита — последняя, отчаянная попытка спасти себя от боли, от разбитого сердца.

Я понял это. Понял, что сейчас любые мои слова только подольют масла в огонь. Она не хотела слышать правду, зато хотела верить в то, что я чудовище. Потому что так было легче. Легче ненавидеть, чем любить и терять.

Опустил руки. В груди что-то оборвалось. Пускай, раз так. Но это не значило, что я был готов оставить ее перед суровой участью, что грозила всем Практикам в этом мире.

Шагнул вплотную и, несмотря на то, что она тут же попыталась вырваться, схватил одной рукой за ее руки, поднял. Вторую ладонь прижал к ее груди, где под тонкой тканью ночной рубашки билось сердце. Аня начала брыкаться, попыталась меня укусить, но даже ослабленный я был намного сильнее нее.

Я сосредоточился. Вызвал искру. Белое пламя послушно отозвалось, потекло по руке, собираясь в ладони. Тонкая струйка, не больше мизинца. Я видел духовным зрением ее тело: крошечные сгустки Духа, разбросанные по мышцам, органам, крови. Немного, но достаточно, чтобы ее обвинили в этой «ереси».

Еще до того, как пламя коснулось их, Аня будто что-то поняла. Замерла на секунду, а потом начала дергаться с удвоенной силой, а из ее глаз полились слезы.

— Ты дал это мне, — зашептала она быстро-быстро. — Позволил почувствовать нечто настолько невероятное, а теперь забираешь⁈ — Голос вдруг взвился до вопля: ей уже было плевать, что Тимофей нас услышит. — Да будь ты проклят!

Я ничего не сказал. Надеялся, что однажды она поймет.

А когда пламя коснулось первого сгустка Духа, Аня закричала уже не от злости, а от агонии. Крик был дикий, пронзительный, полный такой боли, что у меня сердце оборвалось.

Но я держал не отпуская, продолжал аккуратно вести пламя по ее телу. Видел, как белый огонь находит сгустки, обволакивает их, выжигает. Дух практика горел ярко, сопротивлялся, но белое пламя, подпитываемое моим Духом, было сильнее. Оно сминало чужеродную энергию, переваривало, превращало в ничто. Каждый сожженный сгусток отзывался новой судорогой в теле Ани.

Она кричала, задыхалась, тело сотрясали спазмы. Из глаз текли слезы и капали на мои руки. Я слышал, как скрипят ее зубы, как хрипит горло.

Вдруг она как-то вывернулась, подтянулась, зашептала на ухо быстро, сбивчиво, пересиливая боль:

— Саш, прости! Прости, что рассказала ему все! Прости, что из-за меня ты теперь…

— Тихо-тихо, молчи, — прошептал в ответ, чуть отстраняясь и целуя ее в лоб. — Не надо, я все понимаю…

— Я… я тоже понимаю… давай! — В ее голосе проступила жестокость, причем направленная на саму себя. — Выжги все! Не оставь этому гаду ни шанса прийти за моей или твоей семьей!

— Держись, моя хорошая, держись…

Я усилил напор пламени, и Аня вновь завопила, не в силах больше сопротивляться.

Снизу донесся грохот. Что-то упало, покатилось по полу. Тимофей.

Но быстрее было нельзя. Если я ускорюсь, пламя выжжет не только Дух, но и ее саму. Аня захлебывалась криком, но я продолжал. Еще немного, еще чуть-чуть. Последние капли энергии, последние следы пути. Я чувствовал, как пламя доедает их, как тело Ани становится пустым, чистым, обычным.

Шаги послышались внизу на лестнице с улицы. Я убрал руку. Пламя погасло.

Аня обмякла, все еще вздрагивая, всхлипывая, но уже без крика. Я подхватил ее на руки — она была легкой, почти невесомой, — перенес на кровать, уложил на подушку. Она смотрела на меня мутными глазами, губы шевелились, но слов не было слышно. Только тихий, жалобный стон.

Дверь распахнулась, ударившись о стену.

В комнату влетел Тимофей. Бледный, растрепанный. В руке — тяжелая кочерга, которую он, видимо, схватил внизу. Глаза бешеные, налитые кровью. Увидел меня, увидел дочь на кровати, ее бледное лицо, дрожащее тело, мои залитые кровью бинты.

— Тварь! — заревел он и бросился на меня, занося кочергу для удара.

Я был быстрее. Даже израненный, даже вымотанный до предела, я оставался Практиком. Тело сработало само — уход в сторону, рывок к окну, перекинуть ногу через подоконник. Кочерга просвистела в воздухе, врезалась в стену.

— Стой, ублюдок! — крикнул Тимофей, бросаясь следом. — Я тебя!..

Я не слушал. Оттолкнулся от подоконника и полетел вниз.

Приземлился на четвереньки, едва не рухнув лицом в грязь. В руках, ногах, в груди все горело, раны кричали, но я вскочил, игнорируя боль. Рванул прочь от лавки — в темноту, к «Косолапому Мишке».

В голове было пусто. Только одна мысль — холодная, тяжелая, как камень: все кончено. С Аней кончено. С нормальной жизнью кончено. С тем, что я мог бы остаться, мог бы попытаться построить что-то настоящее, — кончено.

Осталась только дорога. Бегство. И Вязьма — последний шанс.

Друзья, закончилась пятая книга. Но приключения нашего героя только начинаются. Мы рады что вы остаетесь с нами. Надеюсь и продолжение истории Александра Пламенева вас не разочарует. Приятного чтения

Продолжение https://author.today/reader/575018