По южным странам

В царстве кофе, сахара и апельсинов

Наше десятидневное пребывание в Рио было связано с необходимостью заказать цинковые ящики для гербариев. Зачем нам понадобились именно цинковые? Во влажном тропическом климате невозможно сушить растения и хранить их принятым у нас способом. В тропиках растения не высыхают в прессах, будь они проложены бумагой, сукном или ватой. На второй же день листья буреют, цветки становятся коричневыми, начинают гнить, покрываться плесенью. Кроме того, в пачки проникают различные насекомые, особенно муравьи. Исследователь Америки Бэтс отмечал, что муравьи — это бич бразильцев, потому что они поедают листья самых ценных деревьев.

После доставки первой партии ящиков можно было начинать намеченные нами ботанические экскурсии по стране.

Мы разделились на три «отряда». Борис Константинович как глава нашей ботанической группы отправился в город Сан-Паулу, столицу одноименного штата. Там предстояло сделать доклад о достижениях отечественной ботанической науки для ученых второго по величине города Бразилии. Сергей Васильевич должен был полететь в Баию ознакомиться с Институтом какао и посетить район каатинги. Мы же с Леонидом Федоровичем решили отправиться в Араша, чтоб совершить экскурсию по кампосам Бразильского плоскогорья.

Бразильское затмение привлекло сюда астрономов из шести европейских стран и по одному астроному из Уругвая и Южной Африки. Советская группа была самой сильной как по составу научного персонала, так и по оснащению аппаратурой. Все иностранные астрономы восхищались, знакомясь с нашим оборудованием и новыми, еще неизвестными им приборами.

Хотя всех постигла одинаковая неудача (в день затмения шел дождь, и солнце ни на секунду не показалось из-за туч), только советские ученые смогли провести ряд существенных исследований. В их распоряжении были приборы, позволявшие регистрировать те явления, которые происходили в ионосфере Земли в момент надвигания лунного диска, а также интенсивность радиоизлучения Солнца.

По многолетним данным, в Араша в мае бывает только три дождливых дня. Поэтому и был выбран этот пункт как наиболее удобный и благоприятный для наблюдений. В течение двух предшествовавших недель не было дождя и только изредка набегали небольшие облака. И надо же, чтобы как раз в день и час затмения пошел дождь!

Высота плато в окрестностях Араша 900 —1000 метров над уровнем океана. На протяжении десятков и сотен километров обширные, слегка волнистые равнинные пространства расчленены сравнительно редкой сетью мелких долин с пологими склонами. Все равнины покрыты злаковой растительностью, а в глубине долин прячутся леса. Такой ландшафт напоминает наши степи с балочными (байрачными) лесами. Некоторые черты сходства есть и в других признаках.

Климат кампосов, как называют в Бразилии эти места, в своем ритме отчасти похож на климат степей. Часть года здесь стоит сухая погода (с мая по август выпадает в месяц всего по 15–20 мм осадков). В это же время характерны более низкие температуры, травяная растительность замирает, большинство злаков желтеет. Это зима. Но зима такая, в течение которой средние месячные температуры не опускаются ниже 16° тепла. В этом коренное отличие климата кампосов от климата наших степей. С сентября начинается потепление. Средняя январская температура равна 22°, средние суточные достигают 35°. Количество осадков в декабре и в январе возрастает до 350–400 мм. В период с октября по март стоит жаркое влажное лето, в эту пору буйно развивается растительность. Это климат саванн, которые иногда называют тропическими степями.

При более внимательном наблюдении можно легко различить два типа кампосов: кампос-лимпос, полностью лишенный деревьев или кустарников, и кампос-серрадос, с редко разбросанными небольшими деревцами и низкими кустарниками. Злаковая основа у обоих одинаковая. Господствуют злаки, часто принадлежащие к тем же родам, что в наших степях: ковыли (Stipa), триостница (Aristida), бородач (Andropogon), пырей (Agropyrum) и много еще своих, южноамериканских злаков такого же степного облика.

В примеси к злакам встречаются виды из семейств бобовых, губоцветных, зонтичных, сложноцветных и других, своим обликом также очень похожих на степняков. В сухой период они заканчивают плодоношение, буреют и высыхают. Сравнительно редки в господствующей массе злаков и разнотравья вечнозеленые агавы и мелкие кактусы.

Еще один признак отличает кампосы от степей: необычное богатство видового состава и его неоднородность. На двух-трех квадратных метрах можно насчитать полтораста — двести видов, а на соседнем участке найти еще полсотни таких, которых не было рядом. Видовое разнообразие и пестрота — признак тропиков. Наши степи гораздо однороднее, более устойчив их видовой состав и меньшее число видов входит в покров. Несмотря на различия, общий облик растительного покрова кампосов-лимпос поразительно сходен со степью.

Кампос-серрадос внешне сходен с африканскими саваннами, для которых типичны невысокие деревца с зонтикообразной кроной. И здесь, в кампосах, среди злакового травостоя изредка встречаются низкие деревца трех — пяти метров высоты и мелкие кустарники, лишь в полтора-два раза выше трав. Некоторые деревья сбрасывают листву на сухое время, у других жесткие лакированные листья, отражающие жгучие лучи солнца, или листья, защищенные, как войлоком, густым шерстяным покровом, предохраняющим дерево от излишнего испарения.

Наше посещение пришлось как раз на зимний сезон, и мы смогли хорошо видеть, как растения приспосабливаются к перенесению невзгод засушливой погоды. У некоторых деревьев на стволе и ветвях толстая пробковая кора, очень сходная с корой пробкового дуба (это тоже защита от перегрева и испарения). В эту пору у многих деревьев и кустарников дозревают плоды и семена, почти все плоды одеты толстой оболочкой. Два вида деревьев при нас цвели. Оба они опыляются ветром, поэтому-то их цветение и приурочено к сухому периоду. Ведь во время летних ливней пыльцу смыло бы наземь. Особенно примечательно дерево пахира (Pachira alba, семейство баобабовых). Оно стояло без листьев, концы его ветвей, направленные вверх, двоились и троились наподобие канделябров, а верхушки веточек были увенчаны громадным белым цветком со многими десятками пыльников на тонких качающихся тычинках.

Нередко в бездождные месяцы по кампосам гуляют страшные палы, сжигая легко вспыхивающий сухой травостой и повреждая деревья. Такие пожарища легко узнать по обугленной коре на стволах. На выгоревших местах очень быстро поселяется и разрастается пурпуровый злак капин-гордура (Melinis minutiflora). Возможно, что фермеры даже нарочно выжигают кампосы, способствуя разрастанию этого злака — хорошего нажировочного корма для скота.

Между прочим, капин-гордура не местного происхождения. Занесенное из Африки, оно натурализовалось здесь и стало захватывать земли, лишенные естественной растительности, — заброшенные истощенные поля, расчистки из-под леса, пожарища, стравленные скотом пастбища, свежие откосы на склонах и т. п.

Почвы здесь латеритные, но с несколько ослабленной окраской — оранжево-красные. Пыль с грунтовой грейдерной дороги слоем покрывает листья и стебли растений.

Под цвет почвы и побуревшей травы, только с буро-вато-кофейным оттенком, оперение у американского страуса эму. Его несколько раз мы встречали и в одиночку, и с малышами. Это крупная птица, с нашу дрофу, только на высоких ногах и с более длинной шеей. От человека и машины она быстро убегает, склоняя к земле вытянутую шею и согнув длинные ноги, чтобы быть в уровень с травой. Эму бежит, часто виляя то вправо, то влево, напоминая этим среднеазиатскую дрофу-красавку.

Очень характерны для области кампосов колонии термитов. Их холмики высотой до одного метра виднеются повсюду. Термиты лепят свои жилища из почвы, скрепляя так прочно, что разрушить их можно только ломом. Обычно растения не поселяются на термитнике. При виде термитников опять-таки напрашивается сравнение с сурчинами, с сусликовыми холмиками в южно-русских степях и пустынях.

Кампосы Бразильского нагорья — колоссальный резерв пастбищ, но сейчас земля эта лежит втуне. Землевладельцы живут в городах, занимаясь каким-нибудь более прибыльным бизнесом, чем животноводство, и многие из них сдают свои участки в аренду.

В один из маршрутов, увлекшись сбором растений, мы заехали слишком далеко, устали и проголодались. Стали высматривать жилье. Нарушив «священное право частной собственности», перелезли во главе с шофером через колючую изгородь. Вот ферма, или по-бразильски фазенда. Хижина из тонких жердей, залепленных глиной. Оконные проемы без рам и даже без ставней (вместо них — циновка), крыша из кукурузной соломы. Земляной пол. Стол из некрашеных досок на врытых в землю ножках, стулья фабричные, очень почтенного возраста, глиняный сосуд для воды, кой-какая алюминиевая посуда. Возле дома маленький садик, в нем несколько папай, бананов, персиков. Под сенью деревьев клочок вскопанной земли. Бродит несколько уток и кур. Хозяин, вернее арендатор, в широкополой пальмовой шляпе и босой. Просим продать хотя бы фруктов. Босоногие оборванные парнишки, смертельно напуганные видом незнакомцев, приносят в тазу с десяток плодов лимы (Citrus Bergamia, семейство рутовых). Плод этот, хотя и самый близкий родственник ароматного апельсина, безвкусен, нет в нем ни кислинки, ни сладости. Так, трава. Зато лима не требует ухода. Воткни ее черенок в землю, а дальше она сама пойдет расти.

Владелец участка — коммерсант. В Белу-Оризонти у него свой оффис. Ферма дает мало дохода, и он не интересуется ею. В положенное по контракту время он поручает своему представителю отогнать скот к железной дороге. Там в маленьких вагонах животных отвезут на бойню при мясоконсервной фабрике, за триста — четыреста километров.

Разведением плодовых деревьев арендатор занимается только для удовлетворения нужд семьи. Основное питание — молоко. Стадо владельца пасется за дальним оврагом; при нем старший сын арендатора и три молодых парня-рабочих. Наш арендатор имеет немного и своего скота.

… Один день мы посвятили изучению овражных лесов. Леса в кампосах, конечно, значительно отличаются от приморской вечнозеленой тропической гилеи. Они беднее по видовому составу, деревья в них не такие высокие и не так обильны на них эпифиты. Но все же общее богатство тропической флоры заметно и в здешних лесах. На небольшой площади мы обнаружили свыше сорока видов деревьев, много кустарников и лиан. Два дерева — гуазума (Guasuma ulmifolia, семейство стеркулие-вых) и цекропия (Cecropia cinerea, семейство тутовых) возвышались на пять — восемь метров выше остального лесного полога.

Нам разрешили взять обрубки стволов для музея. Когда рабочий подрубил ствол, дерево лишь слегка наклонилось — его удерживали десятки стеблей лиан. Наши усилия как-нибудь раскачать дерево и свалить его оказались бесплодными. Мы отрубили снизу кусок ствола. Дерево осело, но продолжало упорно держаться на лианах. На склонах оврага нам не раз приходилось обрубать вокруг себя лианы, чтобы выпутаться из густых сетей.

Почва под лесом резко отлична от оранжево-красной почвы кампосов. На ней лежит слой мертвых листьев и веток, и до глубины более метра она имеет темную коричневатую окраску, только ниже появляется красная латеритная порода.

Выйдя из леса, мы поднялись по склону на край плато, поднимающегося над долиной, где разместился Гранд-отель, давший приют астрономам и нам. И самый склон, и плато одеты порослью злака капин-гордура. Иногда травостой достигает груди взрослого человека. Стебли и листья злака покрыты железками, выделяющими масло со своеобразным запахом. Капин-гордура обладает исключительной способностью разрастаться и захватывать места, занятые раньше другими злаками кампосов. Сейчас эта трава заканчивает плодоношение, листья ее желтеют и стебли приникают к земле. Идти трудно. Приходится с усилием продирать ногу через сплетение жирных и шершавых стеблей. Брюки и тужурки пропитались маслянистыми выделениями злака. К этому еще прибавилась красная окраска оседающей пыли. Брюки со временем кое-как отчистили в тинтурарии, но мои светлые ботинки несколько месяцев сохраняли следы этой терра-роша, как называют бразильцы красные почвы кампосов.

Кое-где на склонах виднелись одиночные деревья. В своем большинстве они были невысокие, корявые и тонкоствольные, явно еще молодые. Но встретилось несколько экземпляров со стройным стволом и раскидистой кроной. Ветви у них начинались только на верхней трети ствола. Должно быть, эти деревья выросли в лесу, потому что ствол и крона дерева формируются так только в лесном сообществе. Догадка наша вскоре подтвердилась.

Вблизи отеля проживал агроном. Было воскресенье, и мы застали его дома. Фазенда у него мало чем отличалась от виденной нами раньше, но она была чище. В доме дощатые полы, крыша крыта черепицей. Агроном живет в Араша более сорока лет и помнит время, когда склоны долины были покрыты лесом. В ту пору здесь жили только скотоводы. Чтобы увеличить площадь пастбищ, они рубили и выжигали леса и кустарники.

Хозяин любезно предложил осмотреть скотный двор. Большой навес из черепицы на кирпичных столбах. Дощатая ограда с большими просветами. Помещение разделено на стойла, где дойные коровы проводят ночь и знойную часть дня. Остальной скот загоняется в деревянную загородку. Как раз в это время гаучо (наездники-пастухи), щелкая бичами, с гиканьем и свистом, подгоняли скот.

По границе участка тянулись проволочные заграждения. Мы спросили, какую площадь занимает владение.

— Я не мерил. Вот это все мое, — и он показал рукой на пологие склоны.

В его участке, по-видимому, было 300–350 гектаров. Это уже солидный землевладелец.

Четыре дня, проведенные на Бразильском плоскогорье, были насыщены до предела. Мы набрали так много интересного материала (гербарий, древесина, семена, образцы почвы), что значительная часть ночи уходила на укладку, этикетировку и т. п.

Билет на поезд до Белу-Оризонти мы заказали на понедельник. Поезд отходил из Араша в И часов утра. Пришлось подняться с восходом солнца, чтобы проследить за упаковкой наших материалов. Три битком набитых цинковых ящика с гербарием и семь ящиков древесины и почв — итог нашего посещения области кампосов Бразильского нагорья.

Усталые, но довольные виденным и собранным, мы сели в вагон, чтобы проехать по тем местам, которые пять дней назад наблюдали из-за облаков.

Проводник-негр, приветливо улыбаясь, принимает вещи и указывает места. Дорога узкоколейная и вагончик крохотный, в нем всего шестнадцать мест. Полок для багажа нет, чемоданы и корзины пассажиры ставят в узком проходе.

С пронзительным свистом трогаемся с места. Паровозик сверкает медными обручами, краниками, трубками и никелированными рычагами на карликовых колесиках, подчеркивающих его и без того игрушечный вид.

Значительное расстояние дорога проходит по увалистому плато, на котором чередуются кампос-лимпос и кампос-серрадос, изредка прорезаемые лентами овражных лесов. Непрерывно тянутся ограды из колючей проволоки, отделяя «шривадо» (собственность) железной дороги от частных землевладений.

Мелькают маленькие станции, окруженные садиками с декоративными деревьями, цитрусовыми, папайя и бананами. Население — преимущественно метисы, реже негры. Кусок цветной ткани заменяет им плащ, на голове широкополые шляпы. Белые почти не встречаются, они, видимо, мало занимаются сельским хозяйством.

Дорога начинает петлять, и скорость поезда замедляется. Мы пересекаем хребтик Мата-да-Корда — водораздел между бассейнами рек Паранаибы и Сан-Франциско. Сан-Франциско течет на север, а Паранаиба — на юг, она принимает в себя реку Риу-Гранди и далее уже под именем Параны идет вдоль восточной границы Парагвая и впадает в Атлантический океан в пределах Аргентины.

На смену безлесным равнинам пришли крутые склоны и ущелья, покрытые лесами. Высокой зеленой стеной леса вздымаются у самой железной дороги. Мы разглядываем древних гигантов, увешанных эпифитами и оплетенных живыми и мертвыми лианами. Они возвышаются над общим пологом, намного превосходя его 30 —35-метровую высоту.

Среди них выделяется досковидными корнями сумаума (Ceiba pentandra, семейство баобабовых). Огромной толщины ствол, достигающий нескольких обхватов, в нижней части имеет плоские досковидные выступы, направленные от ствола радиально. Такие корни — типичный признак многих тропических деревьев, благодаря им дерево получает прочную опору. Досковидные выступы, отходящие от ствола на два-три, а иногда и на четыре метра, образуя с осью дерева угол в 40–45°, индейцы используют для устройства жилищ. Эти природные стены остается лишь покрыть крышей, и «дом» готов.

Сумаума уже давно вывезена из Южной Америки и культивируется в тропиках Старого Света (Ява, Цейлон, Филиппины) ради шелковистого волокна — капока. Волокно представляет собой одноклеточные волоски длиной один — три сантиметра, вырастающие на внутренней части плода-коробочки, тогда как у хлопчатника волокно развивается на семенах. Капок используется для набивки подушек, матрацев, теплой одежды и т. п., а в последнее время широко применяется при изготовлении спасательных кругов, поясов и жилетов. В смеси с хлопком и другим волокнистым материалом капок употребляется в прядильно-ткацкой промышленности.

Леса по склонам ущелий особенно богаты лианами. Они создают такое густое сплетение, что лес кажется непроходимым. В узких местах ущелья лианы перебрасываются даже с одного борта на другой, образуя живой навес, порою скрывающий пенящиеся воды речки. Тут же, поближе к воде, простирают свои огромные нежные вайи древовидные папоротники.

Спускались мы с перевала с бешеной скоростью. Вагончик мотало так, что приходилось держаться за поручни кресла.

Постепенно ущелья становились шире, и вскоре дорога вышла на широкую долину. На мелких отрогах хребтика на месте сведенных лесов — кофейные плантации. Часто поперек склона лежат неубранные стволы крупных деревьев. Их назначение — задерживать смыв почвы. Вперемежку с плантациями видны заброшенные участки, где почва снесена почти нацело.

Плантации сахарного тростника расширялись исключительно за счет уничтожения лесов. Леса расчищались не только под культуру самого тростника, но и для обеспечения топливом сахарной промышленности. В одном лишь штате Пернамбуку на сахарных заводах сжигается около миллиона тонн дров в год, и поэтому не удивительно, что под лесом осталось менее десяти процентов площади. А между тем штат лежит в области, называвшейся в недавнее время «северо-восточным лесом».

Остановки поезда на станциях очень коротки — три — пять минут. Среди преобладающей массы негров и метисов все чаще попадаются европейцы. Возле станционных домиков под навесами сложены для отправки мешки кофе.

Кофейное дерево (Coffea arabica, семейство мареновых) попало в Бразилию лишь в середине XVIII века и сперва культивировалось на севере, в штате Пара, близ Белена. Родом оно из Африки, где встречается в диком виде на Абиссинском нагорье. Это небольшое вечнозеленое дерево, часто растущее в форме куста, с темнозелеными листьями, в пазухах которых сидят белые цветки с замечательным ароматом. Плоды размером с вишню или чуть крупнее, темно-красного или черно-фиолетового цвета разных оттенков. Внутри мякоти лежат два семени. Это и есть кофе, кофейные бобы, или кофейные зерна, как их по-разному называют.

Постепенно проникая на юг, кофейное дерево встретило наилучшие условия для разведения в штатах Минас-Жерайс, Рио-де-Жанейро и особенно в Сан-Паулу, ставшем главным «кофейным штатом» страны (более половины всех посадок кофе). Второе место занял Минас-Жерайс, где сосредоточено более пятисот миллионов деревьев (четвертая часть посадок).

И вот Бразилия вступила в «кофейную эру» своего экономического развития. На мировом рынке возрастал спрос на кофе, потребление его все увеличивалось, неудержимо расширялись плантации, на которых широко применялся даровой труд негритянских невольников. Кофейное дерево приносило баснословные барыши бразильским плантаторам, скупщикам, экспортерам. Кофе занял первое место в экспорте страны. В пору мирового экономического кризиса 1929–1933 годов правительство запретило посадки новых деревьев и приступило к организованному уничтожению излишков кофе. Сперва его выбрасывали из портовых складов в море. Но кофе не тонул, а кофейные зерна вскоре начинали гнить, отравляя рыбу и нестерпимым смрадом заражая окрестности. Тогда решили кофе сжигать. Но и это оказалось не простым делом. Кофейные зерна содержат одиннадцать процентов влаги и сами не загораются. Пришлось горы кофе обливать керосином. Своего керосина в Бразилии нет, он ввозится из США. Чтобы уничтожить излишки кофе, тратилось ежегодно около миллиона долларов.

С 1931 по 1933 год было уничтожено 77 800 тысяч мешков кофе (в некоторые месяцы до миллиона мешков!), то есть 4 668 тысяч тонн — несколько годичных сборов всего производства кофе страны. Каждый человек в мире от мала до велика мог бы получить два килограмма этого ценного продукта.

Паровоз подбавлял воды и дров на каждой станции. Последние поленья грузчики бросали в тендер уже в момент, когда поезд трогался. Бразилия почти не разрабатывает своих каменноугольных месторождений (основная масса угля ввозится из США), и железные дороги работают исключительно на древесном топливе. В паровозных топках сжигается ценнейшая цветная древесина. Взглянешь на станционный дровяной склад, а в нем красные, черные, розовые, кремовые, серебристо-серые обрубки. На одной станции я видел поленья зеленого цвета, отливающие на изломе совсем как малахит. Разноцветная древесина идет и на шпалы. В то же время в страну ввозят из Португалии зубочистки!

На закате солнца въехали в широкую долину со спокойной, прихотливо извивающейся рекой. Низкие ровные террасы почти сплошь под плантациями сахарного тростника. Они перемежаются с участками сырых заболоченных лугов. Сахарный тростник в основном выращивается на северо-востоке, в штатах Пернамбуку, Сеара, но и в штате Минас-Жерайс вырабатывается солидная доля сахарной продукции Бразилии.

Было время, когда сахар расценивался на вес золота. Это было много столетий назад. Первых колонизаторов-европейцев в Бразилию привлекло не столько золото, сколько сахар. Бразильский сахар занимал господствующее положение на мировом рынке от 1600 до 1700 года, когда он был наиболее важным предметом мировой торговли. Это было связано с распространением шоколада и кофе. Когда в XVIII столетии в связи с бешеным ростом добычи золота и алмазов цены на многие товары стали быстро падать, Бразилия сохраняла устойчивый доход благодаря сахару. В XIX веке на европейском рынке появился свой, свекловичный, сахар и ввоз тростникового сахара стал год от года сокращаться. Бразилия и сейчас занимает по производству сахара второе место в капиталистическом мире (на первом месте США), но экспорт его незначителен.

…Ночью в вагоне нижние сиденья придвигаются одно к другому, опускаются спинки, и получается спальное место. Мне выпал тяжелый удел спать наверху. Когда после сложных гимнастических упражнений мне все же удалось раздеться, я оказался затиснутым между узкой полкой и накаленным потолком. Зато наутро я был в выигрыше, а спавший на нижней полке Леонид Федорович поднялся с постели, как из угольной шахты. Его буквально засыпало пеплом из паровозной трубы, от тех самых драгоценных пород, которые привлекали нас своими расцветками на станционных складах.

Уже поднималось солнце, и в его косых лучах одиночные деревья среди больших плантаций, раскинувшихся по обе стороны дороги, отбрасывали тени. Часто мелькали белые домики в окружении бананов, папай, инжира. Преобладающая культура здесь ананасы. Заканчивается сезон уборки урожая. Только в немногих местах группы рабочих в широкополых соломенных шляпах еще снимают колючие ароматные шишки. Убранные с поля ананасы, большими пирамидами сложенные у пыльной ржаво-красной дороги, ожидали погрузки на автомашины.

Все чаще и чаще встречаются крохотные деревеньки. Протянулась линия высоковольтной передачи, замелькали телеграфные столбы, показались асфальтированные дороги, и поезд влетел на окраину столицы штата Минас-Жерайс, города с поэтическим названием Белу-Оризонти (прекрасный, радужный горизонт). Домики перемежаются с участками возделываемой земли, но скоро одноэтажные строения сливаются в один ряд. Изредка попадаются двухэтажные здания. Тихий провинциальный городок. Такое о нем создается впечатление. Вокзал окружают многочисленные склады среди железнодорожной паутины с колеями разной ширины.

Едем через город на аэродром. Навстречу попадаются грузовики с бананами и ананасами, навалом насыпанными в кузов, ящиками авокадо и мандаринов. Встречаются архаические двуколки в паре или четверке зебувидных быков, также нагруженные фруктами и овощами. Все это движется в город с окружающих его плантаций и ферм. По пути к аэродрому рельеф своеобразен. Пологие холмистые гряды, разделенные долинами. На грядах остатки лесов, посадки кокосовой и других пальм, а в долинах поля с ананасами, кукурузой, инжиром и апельсинами. Золотистые плоды апельсинов среди округлых, будто бы старательно подстриженных, как фонарики, крон светились на фоне темно-зеленой листвы.

Апельсины впервые начали культивировать в Бразилии в начале XIX века. Выведенный в штате Баия особый бессемянный сорт быстро стал распространяться в культуре. Плоды этого сорта, достигающие пятнадцати сантиметров в поперечнике, получили шутливое название «баининья», то есть маленькая Баия.

Успех культуры апельсинов и других цитрусовых немедленно вызвал к жизни крупные фирмы, занявшиеся устройством плантаций и экспортом цитрусовых в Европу и США. В 1870 году саженцы апельсинов впервые из Бразилии были завезены в США, в Калифорнию, где с 1873 года начали успешно культивироваться. Возможности экспорта апельсинов из Бразилии сокращались.

Несмотря на огромные сборы, цитрусовые плоды не стали продуктом массового потребления. Специальная служба надзора препятствует увеличению числа деревьев (допускается лишь посадка на месте погибших). Создан институт, который разрабатывает способы получения из цитрусовых плодов различных химических веществ. Его изыскания значительно смягчили кризис сбыта апельсинов. Полезнейший для здоровья, богатый витаминами пищевой продукт в значительной мере используется теперь для технических надобностей.

Через полтора часа мы добрались до аэродрома и с разочарованием узнали, что местные самолеты уже ушли в Рио, а на ожидавшиеся транзитные мест нет. Это нам удалось понять с большим трудом, так как все служащие здесь говорили только по-португальски. Наши же познания в португальском языке были явно недостаточны. Да к тому же здесь было особенное произношение.

Вообще надо сказать, что португальский язык в Бразилии претерпел большие изменения с XVI века, когда он был «занесен» сюда португальскими колонизаторами. Португальский язык вступил во взаимодействие с языками индейских племен, а впоследствии и с языком негров, привезенных из Африки. Язык здесь так изменился в сравнении с португальским языком Иберийского полуострова, что некоторые бразильские писатели и патриоты Бразилии ставили даже вопрос о признании самостоятельности за «бразильским языком». Впоследствии я сам видел в Рио изданный в 1946 году «Бразильско(португальско) — английский словарь».

Но у нас в руках был довольно давний англо-португальский словарь-разговорник европейского издания, и мы не могли найти в нем слов, которые произносили наши собеседники, так же как они не могли понять слов, вычитанных нами из словаря.

Но все-таки все кончилось наилучшим образом.

И вот что было дальше. Один из служащих что-то сказал шоферу такси и уехал с ним. Через полчаса он возвратился с молодым парнем, знавшим английский, телеграфистом, отдыхавшим после ночного дежурства. Поговорив с нами, он тотчас же направился на радиостанцию и, вернувшись, радостно заявил, что сумел там дать радиограмму на аэродром другой авиакомпании о том, что двум русским ученым сегодня же надо попасть в Рио, а самолеты все ушли. Ответ пришел через сорок минут: «Самолет придет!» Телеграфист пожал нам руки и отправился продолжать прерванный отдых.

Вскоре послышался звук моторов. Подходил грузопассажирский «Дуглас» компании «Авиа-Бразил», курсирующий на линии Баррейрас — Пирапора — Рио. Сюда он никогда не заходил.

Мы летели над сплошной пеленой туч, скрывавших от нас восточнобразильскую гилею. При приближении к океану тучи стали редеть, и Рио мы увидели залитым солнечным светом.