По южным странам

В поисках каучуконосов

Ленинград, улица Герцена, 44, ВИР. Кто не знает этого адреса и этого дома с колоннами?

Днем в его огромных арочных окнах отблескивает небо. Вечером из них допоздна струится свет. Здесь помещается Всесоюзный институт растениеводства. «Вавилон» — любовно называют его те, кому посчастливилось трудиться здесь.

Давно я знаю этот дом, но сегодня впервые прошел в его массивную дубовую дверь, поднялся по мраморной лестнице и вот нахожусь в кабинете Николая Ивановича Вавилова.

Мы, большая группа ботаников из Главного ботанического сада, пришли на заседание, назначенное сегодня на 9 часов утра. Вместе с нами такие именитые ученые, как Б. А. Федченко, М. М. Ильин, О. Э. Неуструева, С. В. Юзепчук.

Нам хотелось прийти пораньше, за полчаса, чтобы успеть развесить карты ареалов растений, разложить гербарные образцы. Но в коридоре уже слышен особенный басок Вавилова, доносившийся из распахнутой двери его кабинета.

Увидев массивную фигуру Федченко, Вавилов поднялся из-за стола, держа в левой руке раскрытую книгу.

— Борису Алексеевичу… главному ботанику… почтение… Ба! Да тут весь синклит! Хорошо… Прошу! — и стал со всеми здороваться за руку, успевая тут же бросить каждому несколько фраз.

Ильину: «Вот, Вы все там о хондрилле хлопочете. А американцы, — приподнял он руку с книгой, — здесь пишут, что нашли вариацию своего золотарника с восемью процентами каучука[1]. Поинтересуйтесь, сколько у нашего».

Неуструевой: «Так оказывается, это Вы, Ольга Эвертовна, первая собрали тау-сагыз? И еще двадцать лет тому назад? А Федченко законсервировал? Все вы «главные консерваторы»![2] То-то!»

Юзепчуку: «Вот это хорошо! Значит из Кордильер в Небесные горы? А когда книгу с Букасовым напишешь? Давай-давай! А то, знаешь, американцы вас живо обскачут!»

Б. А. Федченко представлял всех остальных, кто не был знаком с Вавиловым. Знакомясь со мной, Николай Иванович сказал:

— Был, говоришь, в Средней Азии?.. Хорошо! Среднеазиатов надо побольше!

И умные карие глаза не скользнули мимоходом, а задержались на все те секунды, что ушли на сердечное — именно так! — пожатие руки и несколько дружеских слов.

В тот момент я еще не знал всего величия, всего значения имени Вавилова, известного на всех без малого континентах Земли. Знал, что Вавилов агроном, ботанико-географ, генетик, создатель вот этого самого ВИРа и автор «Центров происхождения…»[3], что он академик… Все это различные категории недоступности, замкнутости, отчужденности…

А он, Николай Иванович Вавилов, был обаятельно простым, сердечным, родным.

Вавилов открыл заседание. И даже не открыл, а прямо от дружеских реплик перешел к деловому разговору о задачах, планах и путях осуществления больших исследований по отысканию каучуконосных растений в нашей стране.

Он говорил, что предстоит по-новому проводить ботанические исследования. Необходимо всю флору страны пересмотреть, проанализировать, чтоб выявить имеющиеся у нас каучуконосы. В наших гербариях, как и за границей, лежат незамеченными ценные растения, в том числе каучуконосы. Нам надо выяснить, какие из них заслуживают производственного внимания.

Отметив, что поисковые работы за последнее время развиваются успешно, что на Кавказе и особенно в Средней Азии удалось найти ценнейшие, до сих пор неизвестные науке каучуконосные растения и что еще много неизвестного таится во флоре Советского Союза, Вавилов выразил уверенность, что немало первоклассных находок ждут исследователей.

После Вавилова выступал Федченко, Ильин да и многие другие. Обсуждались различные специальные вопросы, а под конец заседания был рассмотрен план экспедиций и состав их руководителей.

Мне поручают обследовать хребет Кетмень. Он лежит к югу от Джунгарского Алатау (их разделяет уже знакомая мне долина реки Или). В помощники мне назначают Федора Филипповича Мазанко, биохимика, прошедшего специальную подготовку к поисковым анализам на каучуконосность. Так возник Кетменский отряд.

Дальше все было очень просто благодаря хорошей, а правильнее сказать, отличной организации. Под руководством московского ботаника Николая Васильевича Павлова еще зимой был разработан список необходимого снаряжения, оборудования, спецодежды и продовольствия для «среднего отряда» (два научных работника, пять рабочих, десять лошадей). Николай Васильевич, опытный путешественник, предусмотрел решительно все, что могло понадобиться отряду, заброшенному в горы или пустыню далеко от населенных мест. Сотни наименований! От палаток и конской сбруи до иголок и ниток. Так же тщательно продумано было и продовольствие, начиная с муки и кончая шоколадом. Мы брали с собой продукты на весь период работы, чтобы не терять времени на их поиски и закупку.

Все это было заранее запасено и хранилось в самом центре Москвы, за лавками Охотного ряда, на том месте, где через год начали строить гостиницу «Москва». На складе работал лишь один человек. За день он не только успевал экипировать и снабдить два отряда, но и заколотить ящики, в укладке которых, впрочем, принимали участие и члены отряда. На списке полученного имущества ставились только две подписи, его и моя. Этого было достаточно для соответствующих расчетов с нами бухгалтерии (это я так уж, по нынешней привычке, сказал, а ведь тогда на всю экспедицию из тридцати с лишним отрядов был всего-навсего один бухгалтер, и он даже не именовался «главным»).

За три дня пребывания в Москве мы снарядились, получили документы, аванс на дорогу и выехали в Алма-Ату.

Был конец апреля. Первое мая мы встречали уже в поезде, на Турксибе. Новая дорога только вступала во второй год эксплуатации. Поезд шел медленно, подолгу простаивал на станциях, пока отцепленный паровоз заправлялся углем и водой. У маленьких станций собирались на лошадях, на верблюдах казахи. Иные из них, не покидая седла, окружали трибуну с красным флагом, слушали речи выступавших железнодорожников, недавно таких же кочевников, как они.

На Турксибе весна была в разгаре. До сих пор помню поля алых маков на предгорных увалах. Километрами, десятками километров полыхали они, сменяясь такими же полями сиреневых дельфиниумов, желтых лютиков… В одном месте по густозеленому фону были разбросаны цветущие эремурусы, возвышавшиеся как гигантские свечи — белые, розовые, золотистые…

Алма-Ату, столицу Казахстана, местные жители называли еще недавним ее именем — Верный. Столица перебралась сюда всего год назад, и новое ее название применяли только новоприбывшие.

Верный вошел в учебники геологии и географии из-за разрушительного землетрясения, постигшего город в 1911 году. Глинобитные и кирпичные строения были полностью разрушены. Меньше пострадали деревянные домики. Вскоре на Верный нагрянула новая беда — потрясающей мощности силь (грязе-каменный поток) смыл и разрушил множество как раз деревянных домиков на улицах вдоль Алматинки, в обычное время ничем не примечательной небольшой горной речки. Мы еще застали следы работы этого силя: галькой и валуном были занесены многие улицы, а на иных лежали огромные каменные глыбы, мешавшие движению.

Алма-Ата не имела тогда облика современной столицы. Крупные дома встречались редко, город в основном был одноэтажный и буквально утопал в зелени.

На большинстве улиц деревья были посажены в два ряда на каждой стороне, а сами дома еще окружены фруктовыми садами. Орошались они великим множеством арыков, по которым бежала чистая горная вода. По ночам, когда стихали городские шумы, арыки журчали особенно звонко.

Мы вышли за пределы города и поднялись на ближайшие предгорные увалы (население зовет их прилавками), перед нами открылся настоящий лес. Крыши домов были совершенно скрыты высоченными вязами, липами, дубами и пирамидальными тополями.

Над этим лесом высилось лишь одно здание — собор, выстроенный замечательным местным зодчим Андреем Павловичем Зенковым, целиком из дерева. Собор устоял во время землетрясения, хотя пришедшиеся на его долю удары и колебания были так сильны, что венчавший его железный крест погнулся.

В Алма-Ате произошла непредвиденная задержка. В долине Или орудовали басмаческие шайки, поэтому подводчики отказались перебросить наши грузы в село Подгорное, лежащее у подножия западной окраины хребта Кетмень. Особенно напугало всех недавнее ограбление геологической экспедиции на переправе через Или у села Чилик.

Тогда я решил купить лошадей и подводы, а по рекомендации почвоведа Н. В. Благовещенского, с которым познакомился случайно в аптеке, взял в отряд «старшего рабочего». В его обязанности входила забота о транспорте, аренде помещений, найме рабочих, организации лагерных стоянок, питании — словом все, что нужно для обеспечения научной работы экспедиции. Теперь он именовался бы «зам. начальника экспедиции по хозяйственной части» и едва ли снизошел бы до того, чтобы утром первым вставать и кипятить чай.

Федор Филиппович знал толк в лошадях, и мы с ним в базарные дни ходили их покупать. Торговались по всем правилам: хлопали не раз по рукам, называя цену, пока наконец удавалось договориться о стоимости коня. После этого еще некоторое время уславливались, за чей счет магарыч. К вечеру — не вру! — опухала рука. Так прошла неделя. Наконец, в ограде снятого для экспедиции дома стоят одиннадцать лошадей, три пароконные подводы, мешки с овсом, сено. Мы наняли еще троих возниц, так что отряд разросся теперь до шести человек.

И вот ранним утром прогремели наши тяжело груженные подводы по галечному дну Алматинки, направляясь на восток в сопровождении трех всадников. К каждой подводе привязано по запасной лошади, чтобы сменять уставшую в запряжке.

Дорога проселочная, то битая, то есть хорошо накатанная (кони взбадриваются, бегут веселей), то чуть приметная, когда теряется в песчаных наносах, солончаках, зарослях тамариска. Не раз переходили вброд горные речки, сбегающие с Заилийского Алатау. Не переправился до четырех часов пополудни — жди утра, потому что во вторую половину дня бурным белесым потоком бушует студеная вода от талого снега и льда в горах. К утру уровень падает, прозрачная вода мирно журчит. Самое лучшее время для переправы.

…Пятые сутки в пути. Днем зной, кони идут понуро, только вскидываются, когда овод ужалит. Под вечер жар спадет, но тогда одолевают комары и мошки. Лошади мотают головой, бьют копытом, путаются в постромках, остервенело машут хвостом. А рысью не погонишь, устали за день. Вот и прошли всего сотни две верст (еще непривычно было слово «километр»), да и те не меряны, не столбовая дорога.

Пока тащится наш обоз, я на своем Сером (молодой иноходец с белой звездой на лбу) отъезжаю в сторону, чтоб осмотреть саксаульник или узнать, что за алое пятно на пригорке (оказывается, тюльпаны цветут!), или с другого пригорка поглядеть вдаль, смекнуть по карте, где находимся.

…К. исходу недели, миновав село Чарын, выбрались на щебнистую подгорную равнину.

Перед нами хребет. Подножие в сизой дымке, выше синеет полоса лесов, наверху «белки», пятна еще нерастаявшего снега. Это и есть «мой» Кетмень-тау. Селение приткнулось к устью большого ущелья.

К вечеру въехали в районный центр — село Подгорное.

В сельсовете собрался народ. Рассказываю о задачах экспедиции, о нуждах резиновой промышленности, о каучуконосах (не знает ли кто растений, выделяющих липкий сок?). Прошу помогать в поисках, приносить мне «подозрительные» травы, корни. И еще прошу дать проводника, рабочих. Дальше пойдем вьюком — нужно больше людей.

План у нас такой: обследуем северный склон хребта Кетмень до самой границы с Китаем, возвращаемся на базу в Подгорное (здесь запас продовольствия, ждут письма, надо оставить собранные материалы); дня три отдыхают люди и кони, потом отправляемся на южный склон и по долине Чалкудысу, обогнув хребет с запада, завершаем экспедицию.

Через три дня снарядили караван. Три коня верховых и восемь вьючных. Для лагеря нужно выбирать удобное место, где есть вода, топливо и пастбище. Я собираю растения, Мазанко исследует их в полевой лаборатории. Ежедневно десятка два-три видов попадают «под нож» (нужно приготовить анатомические препараты). В микроскопе можно увидеть, содержится ли каучук в стебле, листьях, корнях и много ли его. Если много растений — заготавливаем столько, чтоб хватило для лабораторных химических и технических анализов. Образцы потом отправим в Москву, в Институт каучука и гуттаперчи.

Наиболее перспективны растения из семейства сложноцветных. К ним относятся виды хондриллы, недавно открытый новый вид скорцонеры — тау-сагыз. Но нельзя пропускать представителей и других семейств, в стеблях и листьях которых есть липкий сок, вязкие выделения, эластичные нити на изломе.

Для Мазанко работы много. Он режет, фиксирует, красит, исследует под микроскопом, зарисовывает, сравнивает. Неясный результат — повторяет все снова.

Нашли новый вид хондриллы с повышенным (вероятно?) содержанием каучука, два вида молочаев, один ирис, один солидаго, два вида ластовней и еще несколько видов растений. Во всех есть каучук, то больше, то меньше… Но растения с выдающимся содержанием каучука все никак не попадались.

Лагерь разбиваем то под сенью могучих тяньшанских елей, то на открытых пологих плато с альпийскими лугами, то среди буйного разнотравья прилавков, куда с равнин ветер приносит аромат полыни…

Мы не одни в горах. Когда снимаем лагерь и переходим в другое ущелье, непременно цстречаем по пути кочевье казахов, уже поднявшихся с равнин на джай-ляу — сочные альпийские пастбища. Мы знакомимся, нас угощают студеным кумысом, кирпичным чаем, пахнущими дымом лепешками (мы по старинке возим с собой сухари). За беседой выясняется, что слух о нас прошел уже повсюду. Известно, что мы ищем сагыз (так называют наплывы на хондрилле, их собирают казахские ребятишки и жуют, как у нас живицу сосны, ели, пихты). Все знают, что в нашем лагере две палатки, одиннадцать лошадей (и точно подмечено, какой масти каждая), что на мне кожаная тужурка, а у рабочих русские сапоги. Все особые приметы зафиксировал узун-кулак (длинное ухо) — беспроволочный телеграф кочевников.

И мы узнаем «последние новости». Три дня назад в ущелье Киргизсай басмачи напали на отряд геологов, угнали лошадей и забрали продукты. Кзыл-аскеры (солдаты пограничных войск) поймали контрабандиста «опиюнщика», пытавшегося провезти через границу опий… в Подгорном женился почтарь, привез молодую из Джаркента… новый начальник погранзаставы приехал в Джамансу.

Много-много известий передает «длинное ухо».

…Мы стояли лагерем в ложбине между двумя боковыми отрогами. Утром, до завтрака, пошли собрать поблизости побольше найденного вчера солидаго. С одной стороны — скалистый обрыв, с другой — пологий склон, заросший арчей. По ту сторону арчевника невидные нам палатки, курится только дымок от костра. Вдруг какой-то свист, потом сухой щелчок. Затем второй, третий, и мы поняли, что стреляют в нас со скалы.

Бежим к лагерю. А там десятка полтора конных казахов гоняются за нашими лошадьми, волокут седла, вытащили из моей палатки двустволку, роются во вьючных ящиках.

Трое с винтовками спешились, целятся в нас, требуют, чтоб я отдал патроны и деньги (вероятно, узун-кулак приукрасил мои финансовые ресурсы!). Вступаю с ними в переговоры через проводника (напуганный, он упал на колени и, дрожа, переводит мои слова). Среди хозяйничающих в нашем лагере я узнал казаха, у которого несколько дней назад были мы в гостях, в его кибитке на джайляу.

— Как совесть тебе позволяет? Гостем у тебя был, кумысом ты меня угощал, я тебе пороху и дроби дал, а ты теперь меня грабишь.

Он отвернулся, буркнул что-то тем троим, они опустили винтовки, швырнули наземь мой дробовик. Лошадей все же угнали и скарб кой-какой утащили, только двух седел не успели захватить, заспешили: прискакал какой-то конный, торопить всех стал.

…Погас наш костер, не поспел плов ко времени. Принялся я огонь раздувать. У Филиппыча руки трясутся, не может он.

На две недели прервалась наша экспедиция. Съездил я на Каркаринскую ярмарку, купил новых лошадей. А тем временем все тот же узун-кулак донес весть, что банду эту разгромили и нескольких моих лошадей видели люди на двух заставах. Отправились в дорогу. Двигались ходко, в иной день до девяноста километров проезжали. Семерых коней нашли. Все раскованы, измучены, с разбитыми от неумелой седловки спинами. Два из них так и не поправились, их отдали за бесценок живодеру.

Пришлось изменить тактику работ. Вместо оперативных вьючных маршрутов по горным тропам пришлось держаться проселков, двигаясь на подводах (седла только для меня да Мазанко остались), ночевать в деревнях (рабочие боялись оставаться в горах) и только в течение короткого дня (солнце уже перевалило на осень) делать заезды в ущелья, изредка достигать перевальных точек. Сильно сократились возможности охватить большую территорию.

Но под конец нам повезло. В перерыве между маршрутами узнаём в Подгорном, что в долине Кегена (которую мы должны были обследовать по первоначальному плану) колхозник Спиваченко нашел сагыз. И несколько корней этого растения прислали мне.

Беру в руки полусухие корешки, надламываю — оба куска держатся на блестящих упругих волокнах. Мазанко их тотчас под микроскоп. Оказалось, корень переполнен каучуком!

Наутро мы уже в пути. К исходу второго дня — в избушке Спиваченко. Да, это он прислал корни. Его ребята постоянно где-то доставали сагыз и баловались резиноподобной жвачкой. А он, Спиваченко, слышал, что экспедиция ищет такое растение. Вот и узнал о нем у ребят.

Утром с лопатой пошли на «месторождение» каучуконоса.

Была середина октября. Здесь в горах, на высоте 1600 метров уже начались заморозки, иней ложился на побуревшие злаки, осоки. С поверхности уже не рассмотреть сагыза, его листья опали. Но корни легко узнать, когда подковырнешь лопатой почву.

Накопали мы десятка два килограммов корней, и я привез их в Москву. Анализ показал очень высокое содержание каучука — до 25 % на сухой вес, а в среднем 8 —10 %. Это очень много. А главное, каучук обладал высокими техническими свойствами.

За зиму в оранжерее Ботанического института удалось выгнать розетку, а потом и зацвело неведомое доселе растение, новый вид одуванчика. Стал он называться в науке одуванчик кок-сагыз (Taraxacum kok-saghyz Rodin).

На следующий год отправилась в долину Кегена большая экспедиция. Там были и ботаники, и почвоведы, и агрономы, чтобы всесторонне изучить новый каучуконос. Через несколько лет кок-сагыз вошел в культуру. Растение прохладных и влажных горных долин, он отлично пошел на землях Белоруссии, Украины, в Подмосковье, Ленинградской области. Агрономы разработали особые приемы возделывания кок-сагыза на семена и на выход каучука. Удавалось выращивать 100, 120 и даже 130 центнеров на гектар корней кок-сагыза. Это был неплохой результат: 70–75 и даже до 100 килограммов чистого каучука с одного гектара. Кок-сагыз стал основным сырьем советской резиновой промышленности.

Начали культивировать кок-сагыз за рубежом — в Финляндии, Германии, США. Американцы испытали его на десятках опытных станций и результаты обобщили в специальной монографии.

Один писатель даже книжку написал «Повесть о чудесном одуванчике». Автор не встречался со мной и не прислал мне своей книжки. А я (может быть, зря?) не проявил любопытства. Ведь теперь это уже история, кок-сагыз предан забвению. Химики нашли экономичные способы получать синтетический каучук из дешевого сырья.

Но как знать! Может быть, кок-сагыз еще когда-нибудь сослужит службу людям.