По южным странам

В истоках Инда

На восток от Кабула, за перевалом Латабанд, лежит Джелалабадская долина (от имени главного города, а река там Кабул, приток Инда). С севера долина защищена Гиндукушем, с юга — хребтом Сафедкох. На склонах обоих хребтов леса, вершины гор покрыты снегом (сафед на языке фарси — белый, кох — гора). С востока долина открыта, там идет граница с Пакистаном (тогда, в 1941 году, с Британской Индией).

Сюда доходят теплые и влажные ветры — муссоны. Зимы внизу нет. Вечной зеленью одеты деревья — пальмы, магнолии, цитрусовые, фикусы, олеандры, эвкалипты.

Когда мы выехали из Кабула, там лежал снег. Стояла зима, январь. На перевале Латабанд термометр показывал двенадцать градусов холода. На ветру коченели руки, пальцы едва справлялись с затвором фотоаппарата. После трудного подъема машина бесшумно и быстро покатилась вниз. На склонах гор на глазах начал исчезать снег. Все вокруг менялось с каждым километром пути. Исчезли щебнистые, безжизненные склоны, появились мягко очерченные горы, покрытые степными травами. Правда, они сухие сейчас. На травяном покрове синеют вечнозеленые кустарники. Некоторые из них цветут. Тепло. Тепло так, что надо снимать пальто.

В кишлаке Фатэхабад заправились бензином. Рядом с бензиновой колонкой дуканы. Дукандор-саиб — лавочник держит в руках зеленую палку и быстро-быстро особыми ножницами отрезает от нее коротенькие чурочки. Это сахарный тростник. Сырые его стебли заменяют сахар. С ними пьют чай, ими лакомятся ребятишки.

За кишлаком по обеим сторонам дороги громадные тамариски, пирамидальные кипарисы, фикусы. Кроны их смыкаются. Тень, прохлада. Нередко на деревьях, как и у нас в Закавказье, хранят сено.

Кругом поля. Земледельцы уже пашут и сеют. Во многих местах по колено выросла пшеница. Ее посеяли в октябре — ноябре. Сейчас ее косят на корм скоту. Потом она снова отрастет и даст колосья. В апреле пшеницу уберут и посеют хлопчатник, рис или ячмень. Три урожая в год с одного участка — вот какая земля!

Выходим из машины у зеленого поля. Подходит афганец.

— Салам алейкум, — приветствует он нас.

Мы отвечаем.

— Что у тебя здесь посеяно?

Афганец выдергивает пучок белых корнеплодов. Это редька. Он отряхивает приставшую землю и угощает нас. Мы берем по штуке. Рядом с Индией наша северная редька!

— Попробуйте, пожалуйста.

Концом чалмы он вытирает пот с лица и шеи. Жарко. Он расчищал арык, на ногах его комья красной глины.

— Когда посеял редьку?

— Два с половиной месяца назад.

Значит, в середине октября.

— А что будешь сеять здесь? — показываем на залитый водой маленький участок.

— Бриндж (рис).

— А после редьки?

— Гендум (пшеницу).

В марте — апреле, посеяв рис, афганец оставляет отца стеречь посевы, а сам с остальной семьей идет на север, нанимается там в батраки. Прожив на севере лето, возвращается к себе на уборку риса и здесь зимует.

В пути нам встретился караван. Женщина в черном платке с двумя детьми сидит на ишаке. На руках грудной младенец, а позади, вцепившись в платье матери, девочка лет четырех. Женщина без паранджи, она закрылась от нас платком, отвернулась и проехала дальше. На другом ишаке поверх сложенного шатра и одеял привязан казан и две курицы. Рядом с хворостиной в руке идет босой мужчина в белой чалме. У него суровый орлиный профиль.

— Откуда идешь?

— Из Чарбаха (кишлак в Лагманской долине).

— Куда путь держишь?

— В Кундуз.

А до Кундуза без малого тысяча километров.

— Худа афйс! — мужчина коснулся чалмы и провел рукой по бороде — пожелание счастливого пути.

Едем дальше. Чаще кишлаки. Каждый дом обнесен стеной. Иногда по углам башни. Тяжелые, окованные железом ворота. Как крепость. Их так и называют «кала», крепость. За стенами густая зелень, из-под листьев мелькают оранжевые плоды. Апельсины, мандарины, нарендж. На прямых стволах пальм — шатры огромных листьев.

Джелалабад — главный город Восточной провинции. Он всегда в зелени. Фикусы, кипарисы, гигантские тамариски осеняют его улицы. За глухими оградами укрыты дворцы вельмож. Дворец джелалабадского губернатора пустует, губернатор сейчас живет в другом доме. С крыши дворца открывается вид на апельсиновую рощу, за высоким забором померанцы, кипарисы, пальмы, вдали долина Кабула и заснеженный Гиндукуш.

В саду маленький изящный пруд. Из пруда каскадами сбегает вода вдоль аллейки кипарисов. Цветут розы и мальвы. Кусты сирени в бутонах, на каменных ступеньках горшки с геранью. Афганцы очень любят герань, ее встречаешь повсюду. За кипарисами видны гранаты, лимоны и цитрусовые нарендж и мата. В беседке, заплетенной каким-то вьющимся растением, темно, как в пещере. Дорожки тщательно выметены, посыпаны чистым песком. Никто не ходит по ним. Несколько стариков, ухаживающих за садом, провожают нас с большими букетами цветов.

Ночью было двенадцать градусов тепла. Над кроватями кисейные балдахины защищают от комаров. Летом здесь свирепствует малярия. С утра ходим без пальто, жадно вдыхая аромат цветущих магнолий, любуясь сочной зеленью фикусов, кипарисов, бананов, пальм.

Отправляемся в Лагман осматривать хлопковые поля. В обширной долине там соединяются три реки — Кабул принимает в себя Алингар и Алишанг. Между ними большой оазис, самое населенное место всего афганского востока.

До самого подножия гор — а они внизу тоже скалистые и пустынные — долина занята полями, садами. Кишлаки скрываются за кронами деревьев. Деревья высажены вдоль дорог, окаймляют арыки, растут во внутренних двориках домов-крепостей кала. Шелковица и инжир забрались даже на щебнистые склоны по краям долины. Часто они обвиты виноградной лозой. И сколько видит глаз — поля и поля. Главная культура — рис. Урожай уже собран. На жесткой щетине пасутся овцы, ишаки. Пучки соломы вылезают из земли в шахматном порядке. Афганцы сажают рис по-китайски, вручную, каждое растеньице отдельно. На многих полях отблескивало солнце — они залиты водой, их готовят к новому посеву. Нигде в Афганистане не обработана так старательно земля.

Рис, пшеница, хлопчатник, рис, хлопчатник, рис, рис и еще рис… Почему же здесь, где круглый год тепло, где реки многоводны, где прекрасно вызревают бананы, померанцы, финики, инжир, сеют главным образом рис?

Оказывается, что финики, апельсины — это лакомство, его могут позволить себе только богатые, а рис — это хлеб, он кормит сегодня, а пальму посадил и жди десять-пятнадцать лет, пока она принесет столько плодов, чтобы прокормить.

В Джелалабадской долине были мы и раньше, первый раз в октябре, и тогда хлопок был еще не убран. Здесь оказалось огромное количество двух вредителей хлопчатника: шиповатого червя и более опасного розового червя (названного так по окраске гусеницы). Розовый червь делает в коробочке маленькую дырочку, и проникнув внутрь, съедает семена. От этого волокно гибнет, и коробочка засыхает еще совсем маленькой. По нашим подсчетам, розовый червь вместе с шиповатым уничтожают до тридцати процентов всего урожая. А на некоторых участках даже весь урожай. В каждой коробочке хлопчатника находили несколько гусениц. Когда гусеница вырастет и съест почти все семена, она часто не превращается в куколку, а в полуживом состоянии остается внутри семени и так может сохраняться более двух лет. Поэтому семена хлопчатника из зараженных местностей очень опасны. Если перебросить их в другой район, гусеница там со временем превратится в бабочку, отложит яички, и вышедшие гусеницы начнут поражать хлопчатник на новом месте. Розовый червь с семенами был завезен сюда из Индии. Тут проходит большая дорога, по ней идут кочевники, караваны и машины. Мы посоветовали афганцам не только уничтожить все посевы хлопчатника и не сеять его три года, но и установить строгий осмотр всех грузов, чтобы случайно розовый червь не был занесен в те районы, где его еще нет, и не попал на север страны, а оттуда на хлопковые плантации советской Средней Азии.

Мы завершили работу и в феврале возвращались домой. Наш путь лежал на север, в Москву и Ленинград, где еще стояла зима. Машина обгоняла сотни кочевников. На окрестных полях трудились земледельцы. Нежная зелень пробивалась сквозь побуревшие прошлогодние травы. В Афганистане уже началась весна.