По южным странам

Древнейший город мира

Наш путь лежит в Сирию. В Самолете нас четверо. Рядом со мной техник-гидролог. Он уже порядком прожил на свете, много лет исследовал реки советского северо-запада, но в пустынях не бывал ни разу. Двое других молоды, оба инженеры. Один — мелиоратор, другой — гидроэнергетик. Они работали в Узбекистане. Ну, а четвертый — это я. Мне довелось побывать во многих пустынях: Каракумах, Бет-Пак-Дала, Кызыл-куме, Устюрте… Сейчас меня влечет Сирийская пустыня, о которой я еще мало знаю. Долгое время я провел в Гербарии нашего института (Ботанический институт Академии наук СССР), знакомясь с флорой соседних с Сирией мест, и даже составил большую картотеку растений, которые там могут встретиться. Я просмотрел книги и статьи о Сирии, написанные географами, геологами, ботаниками-флористами, но не встретил ни одной геоботанической работы. Да и всех исследователей привлекали только горные местности, а в пустыню они проникали не далее Пальмиры, и то лишь, вероятно, затем, чтобы посмотреть на знаменитые руины. У меня, жителя Северной Пальмиры, одно это название — Пальмира — вызывает волнение.

Пока за окном темно, перелистываю записную книжку, стараясь представить растительный мир новой для меня страны.

Внизу показалось множество огней. Афины. Стоянка полчаса. Ночь скрывает Акрополь. Он где-то близко. В прошлом к Афинам тянулись нити научных, торговых, военных, религиозных связей из многих стран. Теперь афинский аэропорт — перекресток множества международных авиалиний.

Следующая остановка, в Бейруте, была очень короткой. Когда самолет поднялся, едва-едва удалось различить границу земли и моря.

И вот мы сходим по неустойчивой лесенке. Солнце недавно взошло, но уже от бетонных плит аэродрома подымается горячий воздух. У дверей вокзала огромный плакат, на фоне древних руин красная броская надпись: «Старая, как свет, и юная, как Вы. Посетите Сирию!» Плакат предназначен для туристов. Мы же хотим не просто посетить Сирию, а работать, изучать страну.

В нашу небольшую группу входят гидрогеологи, гидрологи, геофизики, инженеры, буровые мастера. Моя задача — обследовать пастбища Сирии и оценить их продуктивность.

По межправительственному соглашению предстоит обследовать сорок тысяч квадратных километров земель, пробурить двенадцать тысяч метров скважин, оборудовать десятки колодцев. Чтобы выполнить все это, нужно три года напряженного труда не только советских специалистов, но и местных работников. Их надо обучить, передать им наш опыт, А сейчас главное — изучить природные условия страны, ее пастбищные и водные ресурсы и определить границы той территории, на которой должны осуществляться намеченные договором работы. Впереди тысячи километров пути по неизведанной стране, ее городам, селениям, стоянкам кочевников в пустыне.

Нас поместили в Самир-Палас-отеле — пятиэтажном здании на площади Мардже. В центре площади обелиск, на нем рельефно изображены телеграфные столбы и провода. Памятник воздвигнут в ознаменование проведения в Дамаск телеграфа. Слово «мардже» по-арабски означает пастбище. Вокруг обелиска и впрямь зеленеет густая мурава, как на альпийском лугу. Белый барашек пощипывает травку, а рядом — седой старик в длинной рубахе и коротких портах, в белой тюбетейке. Впоследствии я не раз встречал его здесь. Он то подстригал траву, то гнал ребятишек, вздумавших тут порезвиться, то поливал лужайку из длинного шланга, а то пил чай один или с мальчонкой, принесшим ему снедь из соседней харчевни. В положенные Кораном часы, подостлав ветхий коврик, старец молился, и нередко я видел, что он и спал тут же.

Вокруг бурлит восточный город. Здесь кольцо трех трамвайных маршрутов и стоянка такси, а рядом в переулке дожидаются пассажиров междугородные автомобили. Водители зычными голосами перехватывают друг у друга клиентов:

— Вахед Бейрут! Вахед Хомус, Хама, Халеб!

Я уже научился односложно отвечать и спрашивать, читаю номера трамваев и автобусов. Оказалось, что в арабской стране вовсе не арабские цифры. Привычные нам цифры, которые мы называем арабскими, претерпели большие изменения в начертании и стали совсем не похожи на своих арабских братьев. Только единица и девятка сохранили свой прежний вид.

Пятый день я в этом городе. Сегодня должна состояться беседа с профессором ботаники Дамасского университета доктором Баручей. Идем по мощенному плитками дворику, мимо цветочных клумб и декоративных кустов, иногда наклоняясь под плакучими ветвями эвкалиптов и казуарин.

Дамасский университет расположен в здании бывших французских казарм. Ботаническая кафедра находится в конце длинного коридора. Пол вымощен большими плитами известняка.

Ботаник Баруча — индиец и до недавних пор был профессором в Бомбейском университете. Мы обменивались с ним оттисками статей, и теперь я рад познакомиться с ним лично. Баруча старше меня, ему под шестьдесят, он небольшого роста и юношески подвижен. По предложению ЮНЕСКО он на три года принял заведование кафедрой ботаники. До него читал лекции доктор Пабо, француз, приезжавший сюда из Бейрута. Такая система широко принята на Ближнем Востоке. Постоянных кадров своих ученых еще нет, и большинство кафедр временно занимают ученые из других стран. ЮНЕСКО содействует такому обмену.

Баруча — ботаник-эколог, сторонник французской школы Браун — Бланке, но в своих исследованиях применяет также методы американской школы Клементса.

Секретарь приносит кофе. Беседа продолжается. Я рассказываю об основных принципах советской геоботаники, о биогеоценологии — учении, развиваемом академиком В. Н. Сукачевым, и предлагаю изучить какую-либо растительную формацию разными методами и сравнить результаты. Баруча соглашается и выражает желание поехать вместе по стране. Близится конец рабочего дня, а завтра пятница, которая и для нас, работающих вместе с сирийцами, стала выходным днем.

Очередной визит в министерство сельского хозяйства. Отделом животноводства ведает доктор Тая. Кабинет его выходит на юг. Спасаясь от неумолимого солнца, он занавесил окна. В комнате полумрак. Мощный вентилятор непрерывно борется с тяжелым знойным воздухом.

Доктор Тая — инициатор создания опытной животноводческой станции в Сирийской пустыне, которая должна заняться не только улучшением местных пород скота, но и повышением продуктивности пастбищ. Именно у него мы хотели уточнить районы наиболее интенсивного животноводства, пути кочевок, потребность в водопоях. Однако вскоре выяснилось, что отдел не располагает нужными нам данными.

Беседуем, прихлебывая чай. В стаканчике Тая какой-то не знакомый мне напиток. Заметив мой любопытный взгляд, он объясняет, что ему сегодня нездоровится, и поэтому он пьет бунич. Это заваренные головки однолетнего тысячелистника с примесью цветков каких-то губоцветных растений. Бунич слегка мутноват, желтовато-оранжевого цвета, пахнет ромашкой и мятой, вкус у него мягкий, чуть вяжущий. Утверждают, что бунич помогает при простуде, желудочных болях, при тяжелой голове, сердечной слабости…

И правда, впоследствии я убедился в целебных свойствах этого напитка.

В лесном отделе мы познакомились с господином Хамави, больше похожим на итальянца, чем на араба. Высшее образование он получил во Франции и здесь занимается составлением карты лесов, используя материалы аэрофотосъемки. Он охотно показывает нам гербарий древесных пород, кустарников и других лесных растений. На снимках рощ четко видны одиночные деревья. Во многих местах от былых дубовых лесов сохранились только редкие деревца на самых скалистых, труднодоступных склонах и обрывах. Несмотря на то что в Сирии принят закон об охране лесов и о запрете выпаса скота (особенно коз) в горных лесных районах, закон этот не выполняется из-за недостатка древесины и нехватки пастбищ. Поэтому площадь лесов продолжает сокращаться.

В альбоме, присланном в Дамаск из Никитского ботанического сада, помещен снимок рощи ливанских кедров. Тот, кто бывал в Крымском саду, помнит эту замечательную рощу великанов с простертыми, как гигантские крылья, ветвями. Хамави узнал кедры на фотографии, хотя подпись сделана по-русски.

— Пожалуй, только в Крыму и можно встретить такие крупные ливанские кедры, — говорит он. — В Ливане, на их родине, они уже исчезли.

На государственном гербе Ливанской Республики изображен ливанский кедр. Этакое могучее дерево. А чтобы полюбоваться им, надо ехать в Крым. Ну что же, приезжайте!

В один из следующих дней мы познакомились с голландским почвоведом доктором Ван Лиром, работающим в Дамаске уже несколько лет. Он бывал в разных районах Сирии и особенно детально изучал почвы ее северной, земледельческой, части, в Джезире. Ван Лир придерживается взглядов американской минералогической школы почвоведов, но, как и многие зарубежные ученые, хорошо знаком с основными идеями русских ученых-докучаевцев о генезисе различных типов почв, и и в первую очередь почв пустынных.

О почвах Сирии написано мало, поэтому, естественно, я задаю Ван Лиру много вопросов, в частности о зональных типах почв, о структурных особенностях почвенного профиля, о растительных сообществах, свойственных тем или Щ1ым почвам, о засолении, плодородии почв, урожайности основных культур и т. п. Он показывает нам снимки, схемы, наброски составленных им почвенных карт и сожалеет лишь о том, что беседуем мы в кабинете, а не в поле, у почвенного разреза.

В любой стране ботаника всегда привлекают базары. Где, как не на базаре, можно увидеть плоды из садов, огородов и дикие, даруемые самой природой! Я бывал на базарах Ташкента и Бухары, Ялты и Батуми, Еревана и Тбилиси, Кабула и Герата, Рио-де-Жанейро и Каира и многих других городов, сел, аулов, кишлаков и всегда находил что-нибудь новое, незнакомое.

С особым интересом отправился я на фруктово-овощной рынок Дамаска поглядеть, что же производит огромный оазис, на краю которого лежит город Дамаск, и что привозят в столицу из других мест.

Мне повезло. Я сразу же встретил старого знакомого — замечательный тропический плод манго. Впервые я увидел его в Бразилии. Культивируется манго и в субтропических странах, но в Сирии встречается редко. Его привозят главным образом из Ливана и Каира. Поразительны египетские манго весом в полкилограмма. Примечательно, что плоды лишены скипидарного привкуса, который отмечали старые путешественники. Возможно, этого добились селекционной работой за последние десятилетия. Я купил несколько плодов манго и зашел в лавочку фруктовых вод, где их запустили в центрифугу. В бокал пенящегося оранжевого сока бросают кусочек льда, и вы получаете напиток, утоляющий не только жажду, но и голод.

Кокосовые орехи в Сирии тоже привозные. Кокосовое молоко пьют и здесь, но извлекают его иначе, чем в Бразилии. Буравчиком просверливают дырочку и выливают молоко в стакан. Бразильский способ приятнее: тесаком обрубают конец овального плода и пьют прямо из этой естественной чаши.

Безморозная зима, обилие влаги и солнца позволяют почти круглый год расти таким овощам, как огурцы, помидоры, редис, зеленый лук. Овощи и фрукты, не поспевшие еще в Сирии, привозят из соседних стран. В апреле можно встретить черешни из садов Дамасской Гуты, арбузы из Иордании и апельсины из Ливана. Кстати, в Ливане выведены сорта апельсинов, созревающих в разное время года, так что рынок всегда обеспечен свежими плодами.

На многих лотках плоды миндаля — молоденькие, еще в свежей зеленой кожуре. В молодом плодике нет скорлупы, а семя прозрачное, стекловидное. Приятно пожевать перед завтраком этот кисленький, освежающий, чуть с горчинкой плод. Тут же рядом лежат желтые, с краснеющим бочком фисташки. Семя еще не поспело и не приобрело характерного фисташкового цвета. Оно белое, едва зеленоватое. Такие фисташки отваривают в молоке.

В Афганистане мне встречалась змеевидная дыня тарра. Ее ребристые плоды достигали более метра длины при толщине крупного огурца. А здесь они более тонкие и значительно короче (25–30 сантиметров). Тарру едят свежей и маринуют. Она напоминает огурец, но есть в ней какой-то нежный привкус дыни. Тарра часто кладется в салат. Ее легко узнать по нарезанным поперек кусочкам, похожим на зубчатое колесо.

Если в тропических странах сталкиваешься с неожиданным разнообразием форм и видов бананов, то здесь поражает разнообразие плодов оливкового дерева, важнейшей культуры средиземноморских стран, ежедневной пищи подавляющей части населения Сирии. Маслины бывают овальные и шаровидные, черные и зеленые, красные и желтые. Их солят, маринуют, заливают оливковым маслом. Нарезанный дольками лимон сообщает маслинам особый аромат. Очень хороши также маслины слегка просоленные, а затем подвяленные. Своеобразны шаровидные зеленые маслины, приготовленные так, что они хрустят, как наш добрый груздь. Мне и раньше нравились маслины, но, побывав в Сирии, я полюбил их еще больше, как наш ржаной хлеб или антоновские яблоки.

Вторая по значению, после олив, культура — абрикосовые деревья. Они также представлены множеством сортов. Абрикосы здесь либо сушат, либо очищают от косточек и получают курагу, как и у нас в Средней Азии. Однако больше всего популярен камардин — абрикосовая пастила. Сваренное без сахара абрикосовое повидло намазывают на гладко оструганные доски тонким слоем, не более четырех-пяти миллиметров, и высушивают. Получаются длинные широкие полосы, которые скручивают в рулон. В таком виде вы и покупаете пастилу на базарах. Она пользуется большим спросом на международном рынке.

Из пастилы готовят кисель, джем, начинку для пирогов, добавляют в компот, делают абрикосовый сок. Впоследствии, надолго уезжая в пустыню, мы всегда брали с собой несколько пакетов абрикосовой пастилы, и она-то уж никогда не залеживалась.

Ван Лир наметил для нас экскурсию в окрестности Дамаска, но с особенностями почвенного покрова мы знакомимся еще в городе.

Неподалеку от территории Международной ярмарки недавно проложенная новая улица прорезала террасированный склон к реке Бараде, и здесь на свежих откосах отлично виден типичный разрез орошаемых почв. Новая улица называется Малки-род — в честь генерала Малки, возглавлявшего борьбу против французских оккупационных войск. Имя его пользуется огромной популярностью в стране.

Почвенный покров здесь очень пестр, потому что почвы лежат на горном склоне, который уже в древности был искусственно террасирован. При выравнивании террас под городские постройки на поверхности обнажались то глубокие горизонты материнской породы, то сЛой насыпной почвы. Материнской породой почти повсеместно оказался крупнообломочный конгломерат, время отложения которого относится к нижнечетвертичному периоду. Примечательно, что в этих конгломератах найдены самые древние, наиболее примитивные кремневые и каменные орудия эпохи палеолита. Таким образом, еще на самой ранней поре своего существования человек уже населял эти места.

На подобранной Ван Лиром цветовой шкале сирийских почв каждый оттенок имеет свой особый цифровой индекс. Вместо того чтобы описывать окраску почвы, часто очень неясными и сложными эпитетами (серо-бурая, палево-желтовато-серая, красновато-коричнево-бурая), путем сравнений цвета шкалы и почвы устанавливают их совпадение и указывают лишь индекс.

Мы пересекаем площадь и направляемся по Багдадской улице (Шари Багдад) вполне современного облика: асфальтированной, широкой, прямой. Она обсажена в несколько рядов деревьями и застроена небольшими двух-, трехэтажными главным образом жилыми домами. В строительных лесах скрыто строящееся в течение многих лет восьмиэтажное здание Национального банка. Невдалеке расположено несколько небольших гостиниц.

Для архитектуры большинства домов характерна простота форм, сочетающаяся с изящной декоративностью входов, балконов, веранд. Умело использованы вьющиеся растения. Виноградная лоза стелется по стенам домов и раскидывает над крышей густой шатер, оплетает веранды усыпанная кистями голубых цветков глициния. Нередко дом осеняют плакучие эвкалипты, веерные пальмы. На балконах и верандах ярко раскрашенные кадки или глиняные сосуды с цветами и декоративными растениями.

Известный русский путешественник по странам Востока А. В. Елисеев посетил Дамаск в 1884 году. Он был поражен обилием садов и в своей книге «По белу свету» привел следующий отрывок из современного ему арабского поэта:

«Я не знаю другого места на земле, где бы под перистыми листьями финиковой пальмы росли прекрасные яблоки и сливы, где мирты, лавры и тамариски смешались с розами и олеандрами, а стройные кипарисы стояли бы рядом с пепельно-зелеными маслинами и ярко-зеленой орешиной; только в садах благословенного Дамаска под нежной зеленью смоковниц цветут одуряющие своим ароматом белые жасмины, и запах благовонного нарда заглушает тонкие благоухания розы, белой лилии и олеандра…»

И еще одна особенность города: сколько домов, столько не похожих одна на другую кованных железом узорчатых дверей. Если в свое время кузнецы принесли Дамаску славу своей сталью, то теперь он может гордиться своими дверями.

На окраине города дома разделены участками фруктовых садов, под их сенью разбиты огороды. Это зона интенсивного садоводства и огородничества, здесь наилучшие условия орошения, так как Дамаск расположен на обширном конусе выноса реки Барады. Выйдя из ущелья, она разбивается на семь рукавов и каналов, расходящихся веером, и именно на территории города ветви веера наиболее сближены.

Русский монах Василий Барский в своих странствиях по святым местам посетил Дамаск летом 1728 года. Вот как он описал город:

«Град Дамаск не токмо в Сирии, но и во всей вселенной есть знаменит и пресловут и есть велик яко пол Египта, болший же от всех тамо окрестных градов и многолюден. Стоит же на месте зело веселом и прекрасном, на поле ровном, далече протяженном на восток и полудне, близу гор высоких, иже стоят от запада и севера. Садов имат много внутр града, вне же окрест тол безчисленное множество, яко аки в некоем лесу великом мнится град стояти, и зело есть сладко смотрети пан издалече, и несть во всем турецком царстве града, тол много садов имущего, в них же различные древеса и овощи обретаются, и всяк от своего сада дрова к палению имат».

За садами и огородами идет оливковая зона, каналы здесь дальше отстоят друг от друга и несут меньше воды.

Оливковое дерево — важнейшая культура стран Средиземноморья. Еще с библейских времен оливковая ветвь служит символом мира. Она могла бы служить и символом труда. И действительно, немалый труд приходится затратить человеку, чтобы оливковая роща снабдила его маслинами. Несколько раз в году надо рыхлить почву, уничтожать сорняки — расхитителей влаги, вносить удобрения, подрезать деревья, подсаживать молодняк. Да и самому дереву дел не меньше: нужно пробраться корнями сквозь каменистую почву к грунтовой воде, поднять ее вверх и, борясь со знойным солнцем, экономно расходовать влагу.

Позади остались каналы, исчезли оливковые рощи. Началась виноградная зона. Виноград питается грунтовыми водами. Чем дальше продвигаемся мы вперед, тем глубже залегают воды. И поэтому высокие кусты постепенно сменяются более низкими, редеют, и вот уже лоза стелется, прижимая к земле лапчатые листья. Дальше непрерывная полоса виноградных садов разрывается участками полей пшеницы, а затем маленькие пятна виноградников и вовсе теряются. Оазис кончился.

Закономерно изменялась на нашем пути и окраска почвы — от темно-серой, богатой гумусом, до серо-коричневой, каштановой и щебнистой красноватой почвы, свойственной пустыне. На убранных полях низкие кустики шнана — арабское название саксаульника (Наmmada ramosissima, семейство маревых), типичного представителя пустынной флоры. Вдали под горами цепочка белых арок — остатки акведука, пересекавшего ущелье небольшой речки. В римское время выведенный неподалеку от Дамаска из Барады канал протяженностью в тридцать километров нес воду к военному посту. Дамаск рос, городу требовалось все больше воды, и канал стал безводным.

На периферии оазиса, уже вне зоны орошения, виднеются зеленые островки полей, группы деревьев. С помощью насосов к ним подводят подземные воды. Проезжаем мимо покинутого нефтяного движка на краю пустого поля со следами недавних еще поливных борозд. Теперь подземные воды иссякли.

Далее на восток уже идет пастбищная зона — щебнистая гипсовая почва с жалкой сухой травой, начисто общипанной овцами.

В верхнетретичном периоде и в первой половине четвертичного здесь простиралось большое озеро. Об этом свидетельствуют береговые дюны и донные озерные отложения. В заброшенном колодце бесчисленные тонкие прослои глин, песка, мелкой гальки. Этот разрез Ван Лир исследовал пыльцевым методом. В отложениях озера обнаружена пыльца дубов, сосен, нескольких видов кустарников.

Ван Лир свернул в сторону от шоссе по проселку к участку с хлопчатником. В районе Дамаска выгоднее возделывать овощные культуры. Хлопчатника сеют мало, и притом далеко не на лучших землях, а порой даже на засоленных. Растения низкорослые, посев редкий, урожай низкий.

Вскоре мы очутились в деревне, не обозначенной на карте. Как ехать дальше? Окликнули проходившую мимо девушку. Стройная, статная, она идет, красиво ставя босые ноги. Спокойно смотрит черными миндалевидными глазами. В носу простенькая бусинка. Золотая бусинка на смуглой загорелой коже. Девушка ответила, как проехать дальше, и, быстро повернувшись, той же ладной походкой пошла, не торопясь и не оборачиваясь. Недостойно девушке проявлять любопытство, а тем более оглядываться на мужчин.

Мы въехали в Дамаск с южной стороны через ворота Баб Шарки и попали в уголок древнего Дамаска. Здесь узкие кривые улочки, глухие стены домов, старики в длиннополой одежде, ишаки, нагруженные углем и фруктами. Повсюду нечистоты и мусор.

Долгое время жители Дамаска не решались выйти за черту города, несмотря на рост населения, расцвет торговли и кустарных ремесел. Многочисленные пристройки нависали над улицами, почти смыкаясь. Местами домики прилепились к самой крепостной стене, как голубятни на крышах в наших подмосковных пригородах.

Прошло много столетий, прежде чем жители вышли за пределы городских стен. На просторе стали строиться свободнее, хотя первое время и продолжали прижиматься к крепостным стенам — надежной защите от врагов. Только кладбища оставались на старых местах. Их оберегали. Живые свято чтили память предков, веря в их заступничество перед аллахом.

Бредешь по улочкам старого города, будто среди потрепанных декораций давно сыгранной оперы. Вот движутся две женщины (здесь они почти никогда не ходят в одиночку), лица закрыты черной кисеей, на плечи накинуты глухие покрывала аббе, скрывающие всю фигуру. Кто они, юные девушки или почтенные старухи? Иногда лишь из-под аббе мелькнет модный каблучок-гвоздик.

В глухой стене дома выступает решетчатый ящик — смотровое окно на женской половине. С улицы не видно лица любопытной затворницы, но она-то хорошо рассмотрит прохожего.

Резная дверь с коваными гвоздями. Железный молоточек в форме человеческой руки. Им стучатся в дверь. Но сейчас она приоткрыта. В конце узкого коридорчика мраморный дворик, каменный водоем, плющ, ползущий по стене, пальмы, цветы в горшках. В таком дворике семья отдыхает, спасаясь от уличной пыли и смрада. Это особый мирок, скрытый от улицы, настоящий маленький рай.

Сирийцы любят зелень, цветы. Почти в каждом автобусе перед водителем укреплен вазон с цветами. В душном бензиновом воздухе он радует глаз так же, как зеленый дворик внутри дома.

На стене висят бараньи туши. Это харчевня. Из широкого проема валит дым. Каждый может отрезать кусок мяса, и хозяин тут же при вас изготовит на углях шашлык или кебаб.

— Мбе, мое!.. — кричит мальчишка, изогнувшийся под тяжестью сосуда с водой, где плавают куски льда. Заплатив маленькую монетку, вы можете утолить жажду.

Настежь распахнуты широкие двери мечети. У порога несколько пар мужской обуви. За грубо вытесанными колоннами коленопреклоненные фигуры. Когда-то мечеть стояла на открытом месте, потом на нее со всех сторон надвинулись жилые дома.

Из-за угла раздается звон железа. Там мастер изготовляет сосуды для ритуального омовения. Несколько готовых изделий блестят медью. Среди них потемневший от времени вычурный кувшин, доставшийся мастеру, по-видимому, от отца, а может быть, и от деда. Его не продают, это семейная реликвия, а также образец, которому надо бы следовать по традиции. Но настали иные времена. Угол мастерской завален порожними бензиновыми бидонами, и подмастерье кроит из них немудреные сосуды, наспех скрепленные по швам паяльником.

Уходит в прошлое искусство чеканки, резьбы по дереву. Давно уже забыта прославленная дамасская сталь, и в скобяных лавчонках полно дешевых ножей с видами Дамаска на ручке и маркой «Made in Western Germany» на лезвии. Ближе к центру города, под древними сводами, в кустарных мастерских чинят примусы, велосипеды, заклеивают автопокрышки, ремонтируют автомоторы, а в самом центре красуется салон автомобилей новейших марок. Кстати, в Сирии большой популярностью пользуются советские автомобили. Грузовые ГАЗы приобретают здесь особенно охотно, сирийцы называют их джаз, прочитывая «GAS» на свой манер.

В один из последующих дней познакомились еще с одним ботаником — лесоводом Аллегри.

Аллегри много путешествовал. Он был в Афганистане, Иране, Турции, Северной Африке, Сенегале, Судане. Как и Баруча, он последователь школы Браун — Бланке. Сожалеет, что из-за незнания русского языка слабо знаком с принципами советской геоботанической школы. Я преподнес ему двухтомник «Вопросы ботаники», изданный на русском и французском языках к минув-тему Международному ботаническому конгрессу, а также «Геоботаническую карту СССР», которую он тотчас же стал рассматривать и сопоставлять растительность Турции с растительностью соседних республик Закавказья.

Аллегри — сотрудник Флорентийского ботанического института. В Сирии он занимается вопросами рефорестации — восстановления лесов, в частности проводит экспериментальные работы по разведению леса в районе Латакии, где испытывает и нашу крымскую сосну. Она там хорошо растет и приживается.

Проблема рефорестации связана со многими трудностями, так как на месте сведенных лесов почвы быстро смываются, обнажаются коренные породы. Прежде чем сажать лес, нужно террасировать склоны, рыть водосборные траншеи, намывать мелкозем на скальных участках. И даже при таких условиях не удается вырастить все прежние породы. Приживаются только наименее прихотливые деревья, вроде алеппской сосны (Pinus halepensis). В ее крупных шишках сидят орешки, напоминающие кедровые. Они имеют более удлиненную, почти веретенообразную форму* Орешки очищают от скорлупы, слегка поджаривают и кладут в плов, в компот. Толчеными орешками присыпают пирожные.

Аллегри интересует наш среднеазиатский саксаул. Он достал его семена, высеял в питомнике неподалеку от Дамаска, но из полученных сеянцев прижились только два. Конечно, дерево из песчаной пустыни нельзя сеять в горах на высоте более 1600 метров. Правильнее было бы испытать некоторые виды среднеазиатской арчи, например туркменскую, которая образует леса на сухих скалистых склонах.

В Управлении бедуинов мы получили данные о кочевом животноводстве — о пастбищах, путях кочевок, колодцах и источниках. По приблизительным подсчетам, в пределах Сирии живет около 675 тысяч кочевников-бедуинов. Из них лишь три-четыре процента имеют удостоверения личности граждан Сирийской Арабской Республики. Остальные — просто «сыны пустыни». Всю жизнь они непрерывно кочуют с одних пастбищ на другие. По традиции за племенами закреплены более или менее постоянные районы, где они проводят зиму, а в остальные сезоны совершают большие переходы в поисках пастбищ и водопоев. Некоторые племена кочуют в замкнутых районах на расстояние ста — двухсот километров. Другие уходят далеко на юг, в пределы Ирака, Иордании и даже Саудовской Аравии, или на север и северо-запад, переправляясь через Евфрат, доходят до гор Джебель-Ансария и до самого моря.

За последние десятилетия в Сирии выкопано всего около полусотни новых колодцев. Это ничтожно мало. Хорошей питьевой водой обеспечена примерно только десятая часть племен. Водная проблема — самая острая проблема для кочевников-скотоводов.

Время от времени к нам прикрепляли инженеров-сирийцев, чтобы они оказывали нам техническую помощь, а мы обучали их методам изысканий. Агроном Ахмед — сын состоятельных родителей. Родился он в Палестине, образование получил в Австралии, где окончил Аделаидский университет, но с полевыми почвенными исследованиями не был знаком, так как практических занятий в университете не проводилось. Араб-христианин Мухаммед, обучавшийся во Франции, несколько лет служил в министерстве сельского хозяйства, а теперь перешел в Совет экономического развития и намерен специализироваться в области гидрогеологии. Ботаник Абдулла Масри, недавно закончивший Кембриджский университет, по возвращении на родину также стал сотрудником Совета экономического развития. Как и Ахмед, он получил книжное образование, в поле никогда не работал и ни в одной экспедиции не участвовал.

Добывать необходимые предметы снаряжения пришлось самим. В магазинах нам показывали множество инструментов: приборы для определения влажности сыпучих веществ, для автоматического отсчета семян, насадки на киноаппарат для цейтраферной съемки, наборы реактивов для определения состава крови, а вот действительно нужных нам приборов не находили. Не оказалось и таких простых предметов экспедиционного снаряжения, как геологические молотки, лопаты, палатки, вьючные ящики, бочки для воды, полевые сумки, походные койки, рюкзаки. Нам ничего другого не оставалось, как отправиться на дамасский рынок Сук.

Сук — это множество крытых улиц, прижавшихся к могучим стенам древней цитадели. В старой части рынка ютятся маленькие кустарные мастерские: кожевенные, где дубят и готовят разную кожу; обувные, в которых тачают сандалии, башмаки без шнурков, рабочие ботинки, какие-то шлепанцы; деревообделочные, изготавливающие низенькие стульчики, неуклюжие кровати, посуду, формы для пирожных и пряников, решета; скорняжные, скобяные, гончарные. Они располагаются рядами, по специальности. Можно по запаху узнать, где ты находишься. Здесь терпкий дух дубленой кожи, значит, недалеко скорняжный ряд, а дальше лесной аромат свежей древесной стружки — там расположились ряды деревообделочников. Уже издали, заслышав удары кувалд или звонкую дробь молоточков, знаешь, что впереди ряды кузнецов, медников, жестянщиков. Маленькие харчевни возвещают о себе чадом горелого жира, бараньими тушами и блеском медных сосудов на длинной кованой жаровне.

В углублениях стен встречаются каменные чаши с водой. Когда-то родниковая вода, журча, вытекала из пасти мраморного льва. Теперь тут стоит грубый водопроводный кран, и только полустертая надпись на стене говорит о том, что этот айн (источник) существует уже третье тысячелетне.

Центральная улица Сука застроена трехэтажными зданиями, над ней сферическая крыша из гофрированного железа. Делая иногда изгибы, эта улица тянется почти на километр, пока не упрется в главные ворота мечети. В этом гигантском скопище лавок можно купить решительно все, чего не найдешь даже в самом лучшем универмаге. Но для этого надо отойти в сторону от центральной артерии торжища. Здесь уже совсем узкая улочка, запыленные стены смыкаются над головой стрельчатыми сводами и куполами. От боковой ветви отходят многочисленные узкие проходы. Если вы попадете сюда в первый раз, то долго будете блуждать, пока не отыщете дорогу назад.

Народ толпится здесь с раннего утра и до позднего вечера. Не всегда определишь, кого здесь больше — покупателей или продавцов. Продавцы не остаются в лавке, а стоят возле нее, бегают за покупателем в толпу, кричат вслед, сбавляя цену. Торговцы вразнос, мальчишки и взрослые, расхваливают звонкими голосами дешевизну и высокое качество своего товара. Толпу расталкивают тележки, на которых навалены груды трикотажа, разложены дымчатые очки, галстуки, носки, замки, фонари, зажигалки, клещи, авторучки, водяные пистолеты, пружинные весы… Чего только там не увидишь! Снедь «с пылу, с жару» или фрукты можно отведать и не покупать, если они вам не очень понравятся.

Как на любом базаре, на Суке принято торговаться. Только в немногих, преимущественно больших магазинах висят надписи: «Fix price» (твердая цена, без запроса). В кустарных мастерских не стесняются назвать двойную и тройную цену. Как продавцу, так и покупателю, видимо, нравится сам процесс торговли. В самом деле, приятно, если удастся купить вещь за треть объявленной цены! Лишь в одной сапожной мастерской, где нашлись подходящие экспедиционные ботинки, легкие и в то же время прочные, висела надпись по-арабски: «Цены железные». Переводчик напрасно торговался. Мне пришлось уплатить первоначальную «железную» цену.

Колоритны старинные цеховые ряды Сука. Вот старец с библейской бородой чеканит молоточком узор на медном кувшине или резцом создает замысловатый рисунок на деревянной пряничной доске. Особенно любовно украшают мубаг — ступки для кофе. Их делают из темной срединной части ствола старой шелковицы. Большая и искусно украшенная узором ступка стоит очень дорого.

На Суке много дешевых изделий, рассчитанных на массового покупателя-туриста. Но если вы побродите по дальним лавчонкам, то найдете вещицы, сделанные с большим вкусом.

Любитель народного мастерства не пройдет мимо чеканщиков и литейщиков и обязательно купит у них кованый бедуинский кофейник, чеканный поднос, литые фигурки муллы, ишачка, газели…

В самой глубине Сука приткнулись к стене мечети золотые ряды. Здесь торгуются вполголоса, приглушенно стучат молоточки по наковальням, тихо шипят паяльные горелки. Этот приглушенный шум и шорох нарушают лишь бойкие голоса мальчишек-разносчиков, предлагающих студеную воду, горячий кофе или свежие ароматные лепешки. Небольшие витрины, где выставлены браслеты, кольца, кулоны, серьги, диадемы, запонки, обращены к улице, вернее, к проходу, такому узкому, что встречные едва-едва расходятся.

Среди покупателей золотого ряда молодежи не видно. Сюда обычно приходят отцы семейств и матери невест, обращая свой денежный запас в благородный металл, имеющий цену на всех рынках мира.

В былое время дамасские ювелиры, как и бухарские, славились своим высоким мастерством. Они создавали женские украшения со сложнейшими узорами. Теперь же мода изменилась. Циферблат часиков едва приметен на широком браслете, зато нехитрая брошка видна издалека. Только в изделиях из серебра теплится древнее искусство сирийских умельцев. По-прежнему «ткут» они кружевные браслеты, замысловатые серьги, нагрудные подвески.

Пустеют золотые ряды, но рынок продолжает еще шуметь и суетиться. Продавцы называют цены почти без запроса, чтобы сбыть поскорее еще малую толику товара. А в кустарных мастерских до глубокой ночи слышно звяканье металла, визжание пилы, шлепанье мокрой кожи на правильной доске. Только в час заката мастера ненадолго расстаются со своим инструментом, чтобы постелить молитвенный коврик или просто кусок мешковины и воздать хвалу аллаху здесь же, среди своих изделий.

Впрочем, в глубине Сука немало мечетей, но в них преклоняют колени и бьют земные поклоны люди более состоятельные. В базарных мечетях полумрак, журчит вода в бассейне для предмолитвенного омовения, шаги входящих глушатся мягким ковром, и молящиеся беззвучно шевелят губами, повторяя заученные формулы Корана.

Замерла кипучая жизнь Сука. На мостовой перед лавками вырастают кучки мусора. Ночью сюда придут метельщики. А пока что мальчишки (иногда и взрослые) извлекают немало ценностей. Поломанные коробки, ящики, доски, куски оберточной бумаги, железные полосы от кип прессованного товара, обрывки упаковочной холстины.

Возле харчевен метельщикам помогают собаки и кошки. С наступлением вечера они приходят неведомо откуда. Здоровенные псы рычат на мелкоту, торопливо выхватывая лучшие куски, а кошки… те уж после собак осторожно, отряхивая лапки, выбирают остатки.

Когда в знойный Дамаск начинает вливаться вечерняя прохлада с гор, на углах улиц и у мостов на набережной Барады появляются смешные, с высокой трубой жаровни. Здесь продается дешевое лакомство — жареные фисташки. Орешки собирают в горах Антиливана. В огромном котле, хитро устроенном на велосипедных колесах, кипит свекла. Продавец предоставляет свободу выбора. Если терпит рука, можно выбрать ту, что помягче. На земле у стены поднос со льдом и с разложенными на нем плодами саббары (опунции), рядом разместился мангал, на котором пекутся початки кукурузы. Голубой дымок тает в вечернем воздухе.

Вечером центральные улицы Дамаска людны и шумны. Снуют мальчишки с лотерейными билетами. На их рубашонках огромные медные бляхи с номером. Другие босоногие предприниматели проявляют уже частную инициативу. Один предлагает английские булавки, гребни, щетки, плечики, проволочные корзинки, водяные пистолеты, другой — маскарадные носы, дымчатые очки, надувные колбасы, съедобную сахарную вату. А у третьего иной ассортимент: вездесущие чиклетс (жевательная резинка), сомнительной пристойности журнальчики, мыло, кошельки, галстуки, зеркальца, носки. Порой такая торговля — замаскированное нищенство. Шестилетний кудрявый мальчуган так прочно увязывается за нами, предлагая надувной шар (ну зачем он нам?), что приходится дать ему медную монетку.

В центре несколько кинотеатров. В дамасском кино обычно бывает только три сеанса. Кроме основной картины, которая длится часа полтора, программа включает пеструю кинохронику (на четверть часа) и очень обильную рекламу товаров и ожидаемых кинофильмов. Все это подается вначале, а перед основным фильмом устраивается минут на двадцать перерыв. В зал вбегают мальчишки с мороженым, минеральной водой, жареной картошкой, калеными фисташками. В фойе можно выпить чашечку кофе, съесть какой-нибудь сандвич, покурить.

Примечательная особенность Дамаска — обилие своеобразных мужских клубов-кафе. Они расположены под сенью деревьев в парках или втиснуты среди торговых зданий. Можно ничего не заказывать, вам бесплатно принесут стакан студеной воды. В таком кафе, покуривая кальян, мирно беседуют друзья, обсуждают торговые операции дельцы, но большинство посетителей играют в домино, нарды или карты. Продажа вина здесь запрещена.

…Солнце вот-вот скроется. Ближние горы ушли в тень и окутались голубой дымкой. Лучи солнца освещают только верхушки западных склонов. В воздухе резвится стайка голубей. Птицы тоже рады наступающей прохладе.

На ближнем минарете зажглись лампочки. Доносится металлический голос муэдзина, прошедший через полдесятка рупоров. Отрывистые гудки автомобилей не могут заглушить этого тягучего и непрерывного звучания репродуктора.

Рдеет небо на западе, и вскоре на смену солнечному свету зажигаются огни реклам. Отблеск заката в реке сменяется отражением фонарей на набережной. Замигали огоньки на склоне Антиливана, куда взобрались домики окраины города. Потом ночное небо сливается с горами. Их не отличишь от черноты небосвода, где высыпало множество звезд. И на горе хоровод звезд-огоньков. Только их тут больше.

Свежий воздух настойчиво пробивается в окно, но стены еще не остыли. Дневной зной в комнате неохотно уступает место ночной прохладе. Замерла шумная улица. Редко прошуршит безмолвный хвостатый лимузин, скользнув на повороте снопами света по спущенным железным шторам магазинов. Сияют витрины ночной закусочной. Доносятся обрывки разговора на крыше. Журчит вода. Это официант поливает из шланга ступеньки перед ночным кафе. Он насвистывает бодрый мотив. Вероятно, получил хороший бакшиш от последнего посетителя. И всю ночь в этом каменно-бетонном городе неумолчно поют цикады.