По южным странам

Город попутного ветра

Курьерский поезд Росарио — Буэнос-Айрес бывшей английской компании «Центральная аргентинская железная дорога». Широкая колея, большие, но узкие вагоны, мягкие кресла, вагон-ресторан и большая скорость. За четыре с половиной часа поезд проходит больше пятисот километров.

Рядом с «Центральной аргентинской» идут узкоколейные пути конкурирующей дороги «Центральная Кордова», тоже принадлежавшей раньше англичанам. Здесь скорость меньше — на дорогу уходит восемь часов, зато пассажир при желании может ехать в спальном вагоне (поезд идет ночью).

Конечно, мы избрали утренний поезд «рапидо» — и быстрее, и можно все увидеть из окна. Особенно хотелось взглянуть на аргентинскую Пампу. Но тщетно смотрел я в окна и с одной и с другой стороны. Ни клочка естественной растительности, все распахано и засеяно. Только вдоль железнодорожного полотна, обычно огороженного проволокой, сохранились отдельные растения из былой степной растительности, среди поселившихся здесь во множестве сорняков.

Первые мореплаватели, достигшие устья Параны, увидели на встретившихся им индейцах множество серебряных украшений. Именно поэтому мутные воды огромного устья получили название Рио-де-Ла-Плата (Серебряная река), и впоследствии территорию по обе стороны Ла-Платы стали называть Аргентиной (аргентум — серебро). Однако конкистадоры, захватившие индейские земли, ошиблись в расчетах на горы серебра и злата. Теперь на медных монетах Аргентины изображена голова быка и колос пшеницы, полностью символизирующие истинное богатство страны. По вывозу пшеницы и мяса Аргентина занимает первое место на материке Южной Америки.

Мимо окон экспресса проносятся поля, разделенные проволокой на участки, и лишь изредка, всегда вдали от железной дороги, мелькают большие усадьбы с постройками, чуть видными из-за густой рощи деревьев.

Зато часто попадаются маленькие фермы: кирпичный дом, крытый листами разносортного железа, стог сена альфальфы (люцерны), наскоро сколоченный сарай, открытый загон для скота, несложные сельскохозяйственные орудия под открытым небом, колодец с журавлем (иногда его дополняет ветрячок, качающий воду в бак). Таков облик жилья земледельца Пампы. Ни одного деревца или кустика возле дома. Зачем? Ведь он арендатор временный, кочевой земледелец.

Большинство фермеров Аргентины не владеют землей, они возделывают арендованные участки. По установившемуся в Аргентине порядку, арендный договор заключается с землевладельцем на срок от одного года до пяти лет. Как правило, арендатор обязуется по истечении срока аренды сдать землю, засеянную альфальфой. Землевладелец использует ее ряд лет под пастбище, а арендатор вынужден искать себе новое пристанище. При таких условиях арендатор превращается в кочевника. Обычно он не имеет своих сельскохозяйственных орудий, тягловой силы и не стремится украсить зеленью не принадлежащую ему ферму.

Аргентина протянулась почти от тропика Козерога до 55° южной широты, на расстояние более 3600 километров. На этом огромном протяжении — от тропической области до Антарктики, — естественно, очень различны условия жизни. На севере в лесах растут многочисленные пальмы и десятки вечнозеленых видов деревьев, в лесных дебрях водятся ягуары, обезьяны, попугаи, удавы, а в реках — кайманы. На крайнем юге, в Патагонии, — жалкие подушковидные кустарники, пустошные злаки, болотные сфагновые мхи. В прибрежных водах океана водятся тюлени и моржи, а на голых скалах Огненной Земли — несметные стаи антарктических пингвинов.

Рассмотрим немного подробнее распределение растительности Аргентины, отражающей основные ее природные особенности.

На самом севере (для нас, жителей северного полушария, эти слова говорят о чем-то холодном, для аргентинцев же это значит, что речь идет о районах тропического пояса) двумя островками расположены влажные тропические леса, изобилующие лианами и эпифитами, хотя и менее богатые, чем бразильская гилея. В лесах добывают ценные породы деревьев, дающие цветную древесину и строительный материал.

Значительные площади на месте сведенных лесов на северо-западе, особенно в провинции Тукуман, заняты под сахарным тростником и хлопчатником. Кстати сказать, использование волокна хлопчатника для изготовления тканей было известно индейцам задолго до прихода европейцев, и индейское название Тукуман означает «страна хлопчатника».

На северо-востоке, где в лесах особенную ценность как строительный материал представляет араукария, в диком виде встречается йерба матé (Ilex paragvaiensis, семейство падубовых) — парагвайский чай. Йерба мате (правильнее, просто йерба) — низкорослый вечнозеленый кустарник, листья которого содержат тонизирующие, возбуждающие вещества, близкие по своему действию к кофе и чаю. Дикие индейские племена — гуарани, с которыми столкнулись первые европейские пришельцы, употребляли настой листьев йербы как напиток. Европейцы тоже пристрастились к нему, и в настоящее время йерба в Аргентине (а также в Парагвае, Уругвае и южной Бразилии) распространена, как кофе в Бразилии.

Пьют йербу по-особенному. Для этого изготовляется специальная посуда из маленькой тыквочки, которая часто затейливо разрисована. Это матё. В нее насыпается порошкообразная йерба, вставляется особая металлическая (чаще всего серебряная) трубочка бомбижа, после чего в мате наливается крутой кипяток. Через две-три минуты напиток готов. Его сосут, не торопясь, через бомбижу. Настоящие аргентинцы, особенно памперо — жители Пампы, считают, что йербу нельзя пить из стакана. Подлинный вкус ее обнаруживается только при заваривании в мате.

Исследования показывают, что парагвайский чай значительно полезнее, чем обыкновенный, йерба улучшает работу сердца и желудка, расширяет кровеносные сосуды, укрепляет память и всю симпатическую нервную систему.

Прежние дикие заросли парагвайского чая почти полностью истреблены, и теперь он культивируется на плантациях, занимающих более 65 тысяч гектаров. Сбор листа недостаточен для удовлетворения внутреннего спроса. Среднее душевое потребление йербы составляет более восьми килограммов в год.

На севере Аргентины — обширная область Чако с тропическим континентальным климатом, где отчетливо выражены дождливый и сухой периоды. Растительность Чако в основном может быть отнесена к типу, близкому бразильской каатинге, однако тут есть обширные площади, покрытые хотя и редкостойными, но очень высокоствольными лесами. Наряду с участками, поросшими гигантскими кактусами, опунциями и другими безлистными и колючими низкорослыми растениями, встречаются открытые пространства со свойственной саванне густой злаковой растительностью, вдоль долин тянутся галерейные леса со многими вечнозелеными породами. Земледельческое освоение области пока невелико. Здесь сосредоточены посевы хлопчатника и есть примитивное скотоводство. В глубину Чако оттеснены остатки индейских племен.

Особое значение этой области в жизни Аргентины в ее светлых, засухоустойчивых лесах, где произрастают два вида кебрачо, замечательные своим высоким содержанием (до 25 %) дубильного вещества таннина, важнейшего продукта для кожевенной промышленности, и поразительной тяжестью (тонет в воде) и твердостью (кебрачо означает «сломай топор»).

С востока к области Чако примыкает район влажных субтропических лесов, имеющих много общего с тропическими лесами юга Бразилии и Парагвая. Эти леса занимают так называемое Междуречье, пространство между реками Парана и Уругвай. На севере этого района находятся крупные лесные массивы, и многие ценные древесные породы здесь служат предметом промысла. Земледелие и скотоводство развиты незначительно. Юг Междуречья (провинция Энтре-Риос) — наиболее освоенный из всех районов этой части Аргентины. Основные культуры тут пшеница, рис, хлопчатник, табак и даже сахарный тростник. Заметное место занимает животноводство.

В среднезападной части Аргентины, примыкая к Пампе, протянулась область монте, по существу полупустыня. Здесь нет значительных рек, осадки очень скудны, растительность состоит из жестких злаков, колючих трав и низкорослых кустарников. Только козы находят достаточный корм на природных пастбищах, а земледелие носит оазисный характер. Самые значительные оазисы возникли в западной предгорной части, где при искусственном орошении создалось виноградарство и плодоводство. Это оазисы Мендоса, Сан-Хуан и Сан-Рафаэль.

Южнее области монте лежит огромная, протянувшаяся с севера на юг почти на пятнадцать градусов, область Патагонских степей. Однако со степями у них общего мало. Климат тут холодный и сухой, растительность сильно разрежена. Жесткие злаки образуют плотные дернины, часто имеющие вид кочек, а крупные подушки некоторых колючих кустарников так плотны, что их не может пробить даже пуля. Земледелие в Патагонии возможно лишь при искусственном орошении. Очень редкое здесь население занимается в основном овцеводством. Только в последнее время в долинах рек образовались оазисы, что связано с большими нефтяными разработками.

Особняком стоят высокогорные районы Анд, наиболее значительные по площади на северо-западе страны. Это суровые высокогорные пустыни с продолжительным засушливым периодом и осадками преимущественно в виде снега. Растительность здесь часто представлена кустарниками из семейства сложноцветных. Семейство сложноцветных в Андах Южной Америки интересно особенно потому, что в восточном полушарии оно представлено почти исключительно травянистыми формами; здесь же сложноцветные растут в форме кустарников и небольших деревьев. Подушковидная форма типична тут для очень многих растений из разных семейств. Пуна и тола — местные названия для этого типа растительности. Область очень мало населена.

На западной границе Аргентины протянулась узкая полоса субантарктических лесов из видов южного бука (род Nothofagus), существующих здесь в условиях умеренного и холодного климата, отличающегося значительной влажностью.

Наиболее важный район — центр страны, он занимает обширную территорию Пампы. Слово «пампа» — индейское, на языке племени кечуа оно значит «поросшие травой, лишенные древесной растительности ровные пространства». Это вполне характеризует былую растительность этой плодороднейшей части Аргентины.

До тысячи видов различных злаков входили в состав флоры Пампы, которая представляла богатейшие естественные пастбища. Индейские племена, населявшие Пампу, занимались охотой на диких жвачных животных, в изобилии водившихся тогда на равнинных ее просторах. И первой отраслью хозяйства, которое начали здесь насаждать чужеземные пришельцы, было скотоводство.

Плодородные почвы Пампы не привлекали в те времена внимания колонистов. До начала XIX века хлеб в Аргентину ввозился из США. Между тем скот размножался так быстро, что внутренний рынок не мог поглотить всей продукции мяса, а на внешнем рынке она не могла найти сбыта.

Вывозилось лишь некоторое количество живого скота и сушеного и соленого мяса, которое приготовляли примитивные предприятия — саладерос, возникавшие вблизи портовых городов. Но саладерос покупали мясо только у владельцев ближайших эстансий, так как железных дорог в то время не было, а перегон скота из далеких районов Пампы при очень низких ценах на мясо был невыгоден. Единственную ценность представляла кожа. Животных убивали, сдирали шкуру, вырезали лучшие куски мяса, а вся остальная туша выбрасывалась.

В Пампе тогда готовили совершенно своеобразное блюдо — assado con cuero, то есть мясо, жаренное в коже. А. С. Ионин красочно описал способ приготовления этого жаркого: «Целого быка с его костями, только без потрохов, зарывают в яму, слегка, впрочем, прикрыв его землей, и разводят над ним костер; бык скорее преет, чем жарится в своей коже, почти варится в той воде и в том сале, которое содержит его мясо, и выходит поистине неподражаемое, вкусное, мягкое кушанье из этого мяса Пампы».

Такой способ приготовления был своего рода шиком, потому что при этом пропадала шкура быка, которая и составляла почти всю его цену. Бараньего же мяса тогда вообще никто не ел. Овец и баранов убивали лишь ради шерсти и кожи, а тысячи трупов гнили в степи.

Подобный варварский метод хозяйствования продолжался до тех пор, пока не открыли способа сохранения мяса в мороженом виде. В 1882 году на Ла-Плате близ Буэнос-Айреса возник первый фригорификос — холодильная фабрика-бойня. Аргентинское мясо стали вывозить в Европу, в частности в Англию.

Область Пампы занимает исключительно важное место во всем хозяйстве Аргентины. Здесь сосредоточено три четверти населения страны, производится четыре пятых всех видов зерна, выращивается две трети всего поголовья скота. На территории Пампы наиболее густая сеть железных дорог, составляющих три четверти всей железнодорожной сети Аргентины, и в пределах этой области производится девять десятых всей промышленной продукции страны.

В 1535 году на низменном берегу Ла-Платы, в 275 километрах от океана, испанский авантюрист и завоеватель Педро де-Мендоса основал город с длинным названием Сьюдад-де-Нуэстра-Сеньера-де-Буэнос-Айрес, смысл которого истолковывают как «город святой девы — покровительницы моряков» или же «город попутного ветра». В пору парусного флота попутный ветер юго-восточного пассата приводил корабли в этот порт. Впоследствии его пышное название превратилось просто в Буэнос-Айрес, теперь же иные аргентинцы называют столицу коротко Байрес, а на почтовых отправлениях пишут еще короче: «BSAS».

Долгие годы Буэнос-Айрес был единственным портом страны, через который осуществлялась связь с внешним миром. Коренные обитатели города получили тогда кличку портеньо — жители порта, которая зачастую применяется еще и теперь.

Возникший на восточной окраине в то время еще совсем неведомой и неосвоенной Пампы город обнаружил поразительные темпы роста с момента перехода Аргентины на путь высокотоварного капиталистического производства. Буэнос-Айрес стал крупнейшим городом не только Аргентины, но и всей Латинской Америки и даже всего южного полушария. Так называемый Большой Буэнос-Айрес в год нашего посещения насчитывал 4 миллиона 465 тысяч жителей, что составляло 28,5 % всего населения страны и 47 % ее городского населения.

Сохранив свое значение крупнейшего порта Аргентины (80 % всего ввоза и 40 % вывоза), Буэнос-Айрес стал центром промышленности страны, основу которой составляет переработка продуктов сельского хозяйства: мясохладобойни, мясоконсервные фабрики, кожевенные, обувные, текстильные, мукомольные, маслодельные заводы и т. д.

В Буэнос-Айресе развилось также и сталелитейное производство, лесопиление, машиностроение и другие отрасли, связанные с городским строительством, строительством железных и шоссейных дорог. Всего в городе и его ближайших окрестностях около десяти тысяч крупных и мелких предприятий, в которых сосредоточена почти половина промышленных рабочих страны.

Аргентина — самая «белая» страна южноамериканского материка. Среди ее населения насчитывается меньше одного процента индейцев. В Аргентине не было негров-невольников, которые в огромном количестве ввозились в Бразилию. И сейчас негры в Аргентине представляют сравнительную редкость.

Поезд Росарио — Буэнос-Айрес приближается к столице. Сады, преимущественно с цитрусовыми, сменяют надоевшие уже нам поля кукурузы. Почти не сбавляя хода, экспресс врывается на окраину города и мчится в узком канале между жилыми домами рабочего предместья. Маленькие стандартные домики тесно прижаты один к другому. Высунешь голову из окна и окажешься во дворе соседа.

Едва мы вступаем на перрон вокзала, к нам подходят два репортера. Один немедленно щелкает аппаратом, другой берет интервью. Поезд пришел по расписанию — в 12 часов 30 минут местного времени. А в 3 часа дня мы уже прочитали в газете большую статью о себе.

В окошко такси врывается горячий асфальтово-бензиновый воздух шумных авенид столицы. Движение здесь не менее оживленное, чем в Рио, но нет той лихорадочной гонки и подстегивающих надписей «не менее 60 км в час».

Город хорошо распланирован. Проспекты пересекаются под прямым углом улицами. В каждом квартале номера домов в пределах сотни: от 1 до 99, от 100 до 199 и т. д., хотя домов может быть и меньше. При такой системе быстро найдешь любой адрес.

Через полчаса мы уже осматривали город с высоты одиннадцатого этажа гостиницы. Хотя сейчас зима, но над городом виснет сизая дымка зноя, которым пышут кирпичные и бетонные здания в узких, плохо проветриваемых улицах. И только за большими пятнами зелени парка Палермо, Ботанического и Зоологического садов открывается безбрежная Ла-Плата и порт.

В тот же день мы отправились в Ботанический сад. Он основан в 1898 году и занимает небольшую площадь, стиснутую треугольником многолюдных улиц. Благодаря близкому расположению и удобному сообщению Ботанический сад Буэнос-Айреса в отличие от сада Рио-де-Жанейро посещает огромное количество народа. Это наложило соответствующую печать на его облик. Здесь больше внимания уделено обслуживанию гуляющей публики, использующей его как парк, нежели просветительным задачам. Экскурсии не проводятся, путеводитель не переиздавался с 1928 года, нет даже открыток со снимками замечательных растений или уголков сада.

Сад состоит из трех частей. В одной его части растения расположены систематически, по семействам, в другой представлена наиболее типичная флора Аргентины, собранная по административным областям, и наконец, третья часть отведена для показа различных стилей парков.

Значительно более умеренный климат («влажной приморской пампы») не позволяет иметь в открытом грунте многие тропические деревья, которыми так богат сад Рио-де-Жанейро. Зато более обильно представлена флора субтропиков, где много форм, сбрасывающих листву на засушливый период года.

Вот замечательное дерево умбу (Phytolaca dioica, семейство фитолаковых) из южных частей Чако. Это крупное дерево с необычайно толстым стволом, основание которого часто расползается в виде огромной глыбы. От ствола отходят несколько крупных ветвей, поддерживающих раскидистую крону. Дерево не имеет настоящей прочной древесины. Легкую пористую ткань ствола и ветвей можно без труда проткнуть ножом. Губчатое строение позволяет растению скапливать большое количество влаги на сухой период года. Плоды умбу похожи на ягоды нашей шелковицы, только увеличенные раз в десять, но они представляют лакомство лишь для птиц.

Большая аллея обсажена деревцами оригинального растения чорисы (Chorisa speciosa, семейство баобабовых) из засушливой области монте. Ствол его имеет колбасовидную форму, а плоды можно сравнить с сардельками. В молодом возрасте ствол чорисы покрыт острыми шипами, которые потом постепенно врастают в кору. Для созревания плодов требуется одиннадцать — тринадцать месяцев. Деревце уже цветет, когда начинают поспевать плоды от цветков предыдущего сезона. Цветение чорисы приходится на сухой период года, и мы могли любоваться ее крупными бледно-розовыми цветками на ветвях, сбросивших листву на это время.

Поразил нас гигант тропических лесов Аргентины типа (Tipuana speciosa, семейство бобовых) высотой более сорока метров и свыше метра в поперечнике.

В Буэнос-Айресе мы увидели карлюдовику (Carludovica palmata, семейство циклантовых), которую пропустили в Ботаническом саду Рио. Это невысокое травянистое растение, формой листьев оно напоминает больше всего пальму (иногда его даже называют панамской пальмой). Карлюдовика стяжала себе мировую славу. Из нее изготовляют «настоящие панамские шляпы», производство которых сосредоточено в Эквадоре. Волокно ее листьев отличается исключительной прочностью. Для получения волокна срезают молодые листья, едва они начинают развертываться. Потом их разделяют на узкие полоски (соломку), погружают на десять-пятнадцать минут в кипяток, сушат в течение трех часов (быстрая сушка не допускается) и в заключение отбеливают. Исходный материал для плетения шляп готов. На одну шляпу уходит от восьми до двенадцати листьев. Для выделки шляпы высокого качества требуется до восемнадцати дней ручного труда, а для «простой» — один день. Не удивительно, что панамы дороги даже на месте своего изготовления. Их стоимость в три-пять раз превышает стоимость фетровой шляпы. Зато долговечность и носкость панамских шляп превосходят все известные на мировом рынке. Их можно стирать, как угодно мять, и они сохраняют вполне хороший, «приличный» вид.

Среди богато представленной в саду флоры аргентинских полупустынь нас привлекли замечательные экземпляры кактусов кардейро (Opuntia brasiliensis) и кардон (Cereus pasacana), первый более трех метров высоты, а второй — пять с половиной метров.

На участке технических растений мы нашли лишь одно примечательное деревце. Крупные его листья необыкновенно окрашены: верхняя сторона темно-зеленая, нижняя — бледная, светло-зеленая. Возле деревца на колышке прибита дощечка с надписью «tosigo» (яд). Оказалось, что это ядовитое растение тунг (Aleurites Fordii, семейство молочайных), хорошо известное всем, кто посещал наше Черноморское побережье. Родом оно из Китая, а теперь широко распространено повсюду в субтропиках и тропиках Старого и Нового Света.

Семена тунга содержат от 54 до 60 % масла, обладающего рядом важных технических свойств. Масло тунга быстро сохнет. Лаки, эмали и краски на тунговом масле отличаются исключительной прочностью, водонепроницаемостью, светоустойчивостью, отлично противостоят кислотам и щелочам. Лаками и красками на тунговом масле окрашиваются наиболее важные части кораблей и гидротурбин, корпуса автомобилей и т. п.

В наших влажных субтропиках тунговое дерево цветет в конце апреля — начале мая. На нем еще нет листьев и ветви сплошь одеты цветками. Вскоре развиваются и листья, крупные, кожистые, с длинными черешками. Под осень среди листвы раскачиваются на длинных плодоножках шаровидные плоды, слегка сплющенные у полюсов. Семена тунга очень ядовиты.

У нас в СССР выявлены морозостойкие формы тунгового дерева, выдерживающие понижение температуры до минус 15°. Впервые тунг привезен к нам создателем Батумского ботанического сада профессором А. Н. Красновым в 1895 году. В настоящее время он культивируется в Грузии, Азербайджане и на побережье Краснодарского края.

В одном из уголков сада представлена группа цезальпиний — кустарников из семейства бобовых. Их нежные двоякоперистые листья хотя и густо покрывали ветки невысоких кустов, но только слегка притеняли почву. Цветки их собраны на концах ветвей в короткую, плотную кисть. Каждый отдельный цветок поистине сказочный: из ярко-желтого венчика выступает множество длинных пурпурно-красных тычинок.

Четыре года спустя я повстречался с цезальпиниями в Кизыл-Атреке. В наших сухих субтропиках (так называют южную часть Туркмении) они цветут весной и осенью. В суровые зимы концы ветвей побиваются морозом, но растение в целом сохраняет свою жизнеспособность. Большая куртина цезальпиний украшает парк возле Репетекской пустынной станции в Каракумах. Так прижились у нас заморские пришельцы из далекой Аргентины.

В Кизыл-Атреке, на опытной станции Института сухих субтропиков, мы увидели еще одно растение, с которым познакомились в Ботаническом саду Буэнос-Айреса. Это нандувей (Prosopis Nandubei, семейство бобовых). В Буэнос-Айресе он рос в виде корявого деревца метров четырех-пяти в высоту. В естественных условиях, в засоленных районах Пампы, нандувей тоже имеет небольшие размеры. А в Кизыл-Атреке он вырос мощным деревом, достигнув в двенадцать лет высоты семи-восьми метров. Тут он обрел как бы вторую родину и отлично плодоносит. Плоды его съедобны, и так как они поспевают в апреле — мае, когда еще нет никаких местных фруктов, то возле этого дерева беспрерывно снуют мальчишки, всегда готовые перелезть через забор. Кизыл-атрекский нандувей настолько освоился на новом месте, что начинает распространяться самосевом. Лесомелиораторы рекомендуют его для посадок в пустыне, так как обнаружили у него высокую засухоустойчивость и солеустойчивость, а главное — способность развивать глубокие корни, достигающие грунтовых вод.

В Ботаническом саду Буэнос-Айреса много деревьев нашей флоры — ель, сосна, лиственница, кедр, платан, тополь и другие. Примечательно, что если платан и ильм великолепно чувствуют себя и широко используются в зеленых насаждениях в Аргентине, то ель и лиственница растут там чахлыми экземплярами и в конце концов гибнут даже при тщательном уходе в Ботаническом саду. В отличие от сада Рио на деревьях здесь мало эпифитов и лиан.

Вход в Ботанический сад бесплатный. Для маленьких детей отведена особая площадка, отделенная от «ботанической» части сада сеткой. На этой площадке кучи чистого морского песка и много всяких сооружений для игр. Есть вешалка, где можно оставить пальто и вещи, буфет и читальня с газетами, журналами и книгами — филиал городской библиотеки с вывеской «Лектура пара тодос» — чтение для всех.

В столице Аргентины площади умело оформлены зеленью. Колоритны уголки старого Буэнос-Айреса, где сохранились дома, насчитывающие более двухсот лет. Один из таких уголков — набережная реки Риачуэлы, в устье которой и был основан некогда город. К каменной стенке набережной, не огражденной парапетом, и теперь еще пристают небольшие суда, часто парусные. Один шаг, и со старинного пестроцветного булыжника, может быть, даже привезенного из Пиренеев, можно ступить на палубу маленькой бригантины или шхуны, которые со свежим ветром приходят сюда с Параны и Уругвая.

Вдоль набережной тесно прижаты друг к другу домики с цветными ставнями, как бы перенесенные из Валенсии или Картахены. На домиках легкие балконы с изящным узором старинной решетки. А от крохотных окошек портового склада над стрельчатыми узкими дверями так и веет мраком средневековья.

По сравнению с Рио общий облик Буэнос-Айреса гораздо более строг и народ на людных улицах выглядит по-иному. Наряды на женщинах менее ярки, чем на бразильянках, а мужчины, как правило, носят костюмы преимущественно темных тонов. Белые костюмы не надевают даже в самое жаркое время года. И если на улице попадается человек в белом, про него говорят: «Эль бразилейро» (бразилец) и почти никогда не ошибаются.

Вечером состоялось свидание с ботаником Парбди.

Профессор Лоренсо Пароли — виднейший аргентинский ботаник, изучающий злаки, растительность Пампы и общие ботанико-географические закономерности страны. Принял он нас у себя дома. А позднее мы с удовольствием согласились посмотреть Ботанический сад университета, которым ведает Пароли и где хорошо представлена растительность Пампы.

Небольшой ботанический сад университета преследует исключительно научные и педагогические цели, и в нем много видов растений, отсутствующих в муниципальном Ботаническом саду. Особенное внимание уделено флоре Аргентины и значительно меньшее флоре других стран.

Хорошо подобранная коллекция аргентинских злаков возглавляется знаменитой гигантской пампасной травой (Gynerium argenteum, семейство злаков), не только превышающей рост человека, но легко скрывающей всадника. Из ее огромной дерновины поднимаются почти метровые раскидистые серебристые метелки.

Многочисленные кактусы представляют флору и Аргентины, и бразильской каатинги, и Мексики, где растет великан среди кактусов — цереус (Cereus giganteus). Здесь он имел высоту восемь метров при тридцати сантиметрах в поперечнике.

В саду собраны почти все растения Пампы. В отличие от флористически более бедных степей Старого Света в Пампе насчитывается около тысячи видов злаков и почти такое же количество разнотравья. Пароли показал нам заповедный кусочек Пампы, сохранявшийся в саду с момента его основания, то есть более ста лет. Этот клочок в два гектара представляет исключительный научный интерес.

Пароли рассказал, что в наиболее удаленных районах Пампы еще и сейчас есть ни разу не паханные участки с девственной первобытной растительностью, что весной там много эфемеров из семейства лилейных и касатиковых, что в Пампе два периода покоя (летом от засухи, зимой от холода), что во многих местах растительность выжигают, отчего исчезает разнотравье и усиливается роль злаков. В растительных сообществах Пампы на очень маленькой площади бывает до двухсот и даже трехсот видов.

На прощанье Пароли дал нам два молоденьких экземпляра дерева умбу, которые и по сей день великолепно растут в оранжерее Ботанического института в Ленинграде.

На следующий день мы отправились в город Ла-Плату, находящийся в сорока пяти минутах езды от Буэнос-Айреса. В Ла-Плате находится несколько научных учреждений, превосходящих по своему значению столичные. Это естественно-исторический музей и университет.

Естественно-исторический музей — крупнейший в стране, Он занимает большое здание, окруженное парком, похожее по первому впечатлению на Русский музей в Ленинграде, если смотреть на него со стороны Михайловского парка. В двух этажах в больших и светлых залах выставлены экспонаты по всем разделам естественных наук, а также по археологии, этнографии и истории страны.

В ботаническом отделе всего два небольших зала, посвященных главным образом лесоведению. Приятной неожиданностью был групповой снимок сотрудников музея с Николаем Ивановичем Вавиловым. Он посетил Ла-Плату во время путешествия по Южной Америке, и память об этом визите бережно сохраняется.

В музее есть лаборатории, где проводится научно-исследовательская работа, размещенные в полуподвальном этаже. По темному с низким сводчатым потолком проходу нас провели в ботаническую лабораторию, которая занимает всего четыре комнатки. В одной из них с 1895 по 1897 год работал наш соотечественник Н. М. Альбов, который для своего времени в изучении флоры и растительности Аргентины, особенно Огненной Земли, сделал больше, чем кто-либо другой. Сотрудники лаборатории встретили нас с большой сердечностью, подарив на прощанье последнюю фотографию Альбова. Портрет его украшает стену кабинета, где он работал.

Очень благоприятное впечатление произвела на нас библиотека, насчитывающая около ста двадцати тысяч томов, включая основные научные журналы всех стран.

Осмотрев музей, мы прошли к зданию агрономического факультета университета, приглядываясь к составу древесных насаждений на улицах. Преобладающими оказались эвкалипты, которые в Ла-Плате растут несравнимо лучше, чем в Буэнос-Айресе, несмотря на незначительность расстояния между этими городами.

Такие же великолепные экземпляры эвкалиптов я видел впоследствии близ Батуми. Это одна из наиболее быстрорастущих пород на земле. В возрасте десяти-двенадцати лет они достигают высоты пятнадцати-двадцати метров и более. Родина эвкалиптов — Австралия, где они представлены ста шестьюдесятью видами, от низкорослых кустарников до деревьев, превосходящих иногда по размерам знаменитое Мамонтове дерево, достигая ста пятидесяти метров высоты при двенадцати метрах в поперечнике.

Эвкалипты отличаются высокой транспирацией, поэтому представляют отличное средство для осушения заболоченных мест, облегчая тем самым борьбу с малярией. Один из видов эвкалипта за эти свойства получил даже название «лихорадочного дерева». Древесина эвкалипта обладает ценными техническими свойствами, из коры добывают дубильный экстракт, а листья содержат эфирное масло, применяемое в медицине, парфюмерии, кондитерском деле и в некоторых технических производствах.

Примечательно, что в Ла-Плате одинаково успешно растут великолепные с раскидистыми кронами деревья с разных континентов: наш европейский дуб и ясень, североамериканская белая акация и южноамериканский инсьенсо (Schinus polygamus, семейство анакардиевых) из области Чако. У него темно-зеленые, блестящие, будто только что покрытые лаком, листья.

Мы осмотрели агрономический факультет Ла-Платы, входящий в состав университета Буэнос-Айреса. Ректор университета угостил нас традиционной чашечкой кофе, а декан факультета показал аудитории и лаборатории.

Аргентинские ученые-агрономы проявляют большой интерес к некоторым нашим культурам, например к гречихе, которая сейчас имеет большой спрос на мировом рынке. Вероятно, в Аргентине гречиха распространилась благодаря русским земледельцам-иммигрантам. Теперь там под гречихой заняты большие площади, и аргентинская агрономическая наука хочет воспринять у нас методы ее возделывания. По климатическим и почвенным условиям некоторые районы Аргентины благоприятны для распространения этой культуры.

Под вечер четвертого дня мы покинули Буэнос-Айрес. В Росарио приехали ночью. Дул холодный шквалистый ветер, и нас никто не встретил. Как же найти «Грибоедова»? Не успели мы еще по телефону соединиться с портом, как проходивший мимо носильщик сказал, что знает, где стоит «барко руссо Грибоедов», а шофер такси безошибочно привез нас к воротам элеватора, у причалов которого шла погрузка нашего корабля.

Утром термометр показал три градуса тепла, а вахтенные говорили, что ночью было даже около нуля. Это небывалое здесь понижение температуры. Когда мы утром открыли корзину с сотней растений из Ботанического сада, оставленную ночью на палубе, оказалось, что некоторые особо нежные растения померзли. Мы перенесли их в кают-компанию и расставили по каютам. Большинство из них отошло, но несколько растений все же вскоре погибло.

День отхода «Грибоедова» был днем трогательного прощания с нами нескольких сот граждан города Росарио. Особенно много было молодежи, в том числе студентов Медицинского института. В 11 часов был дан сигнал к отходу, убрали сходни, и корабль стал отваливать от пирса. Нам махали платками и шляпами. «Грибоедов» дал три раскатистых и длинных гудка и пошел вниз мимо пристаней портового города, мимо его жилых кварталов и набережных. Последнее прощальное приветствие посылали нам с подмостков свайных построек.