По южным странам

Плодородный полумесяц

Сирия лежит в субтропическом поясе. Здесь не бывает настоящей зимы, какая привычна для жителей умеренных широт. В короткий холодный период, соответствующий нашей зиме, выпадают дожди, а в остальные восемь-девять месяцев стоит жаркая и сухая погода.

Возьмите карту Сирии и проведите на ней линии, ограничивающие области с определенными суммами осадков, а затем закрасьте каждый контур так, чтобы более густая окраска соответствовала бы наибольшему количеству осадков, а самая светлая — наименьшему. И тогда вырисуется выпуклая к северу дуга. Одним концом она упирается в Тивериадское озеро, другим — в Ирак. Светлая часть внутри дуги — это территории, не пригодные для земледелия, пустыни. Темная — районы, где возможно возделывание зерновых без орошения и многих теплолюбивых субтропических культур при орошении.

Земледельцы этой страны с давних времен направляли на поля живительную влагу рек, ручьев и источников, а там, где их не было, пользовались хитроумными приспособлениями, поднимая воду из глубин. Многие из таких приспособлений вошли в нынешний век и продолжают работать наряду с буровыми машинами, моторными двигателями, центробежными насосами.

Дугу, очертившую районы с достаточными для «сухого» земледелия осадками, удачно назвали «плодородным полумесяцем». Сюда входят горы и предгорья на западе и прилегающие к ним волнистые равнины. Именно здесь сосредоточено основное земледельческое население, наиболее крупные города и промышленные предприятия, важнейшие транспортные артерии.

Однако за нивелирующими словами «плодородный полумесяц» кроется великое разнообразие природы, хозяйства и быта. И стоит оторваться от обзорной карты, ступить на землю и пройти сотню-другую километров, как среди искони плодородных земель встретятся безлюдные селения с иссякшими колодцами, а среди бесплодного щебня — пышная зелень оазисов, созданных упорным трудом человека.

К северу от Дамаска на богарных пашнях урожай уже убран, а на стравленном жнивье зеленеют кусты ульдрука. Иное поле издали кажется совсем зеленым. Как попал сюда ульдрук? Может быть, со стороны засоленной низины, что лежит внизу, на окраине Дамасского оазиса? В пустынях Казахстана и Средней Азии он обычно растет на солонцеватых почвах, а кроме того, поселяется на когда-то орошавшихся, но впоследствии заброшенных и засолившихся землях. В жирных безлистных стеблях ульдрука содержится много солей и вредных для животных веществ. В Средней Азии его сжигают и добывают поташ для бытовых нужд.

Непоедаемый скотом, ульдрук успешно плодоносит и распространяется все больше, не встречая конкуренции на залежах, где скот уничтожает все другие растения, пригодные для корма. Уживается он и в посеве пшеницы, потому что период его интенсивного развития — вторая половина лета, когда пшеница сжата. Корни ульдрука достигают глубоких влажных горизонтов, куда не добираются корни зерновых. Длинный и деревянистый корень обеспечивает сохранность растения при пахоте: архаическая соха лишь слегка расшатывает, но не выдергивает ульдрук из земли. А если растение и будет повреждено, оно успеет поправиться, так как на следующий год поле обычно остается в залежи.

По обе стороны дороги богарные пашни на сильно щебнистой почве. Слева невысокий хребет Джебель-Абу-эль-Ата, обрывающийся вертикальным уступом известняков. На крутизне отдельные деревца палестинской фисташки — последние остатки былых фисташковых рощ, одевавших склоны хребта. Рощи эти были вырублены, а земли распаханы. В лощине, куда не добрался пахарь, стоит еще несколько старых толстоствольных деревьев, объеденных снизу козами метра на полтора. Когда деревья погибнут, от исконной растительности этих мест не останется и следа.

Так изменил человек природный ландшафт. Он не только превратил лес в пашню, но еще содействовал тому, чтобы сюда пришел из пустыни ульдрук, который шаг за шагом завоевывает приготовленные ему человеком места. Раньше они были заселены другими дикорастущими растениями, свойственными изначально этой природной зоне. Здесь, казалось бы, идет процесс опустынивания, но он вовсе не связан с изменением климата, а только с хозяйственной деятельностью человека в прошлом. На эти склоны дождей выпадает столько же, сколько сто, двести, тысячу лет назад. Но в древности влага была защищена от быстрого испарения кронами деревьев, порослью кустарников и трав и под древесным пологом постепенно впитывалась в почву. А теперь после дождя вода стекает, не успевая впитаться в грунт, по пути увлекая частицы почвы, не скрепленные корнями деревьев и дерниной трав. По лощинам мчатся потоки грязи, заливая поля, дороги. Нам не раз встречались по пути свежие наилки, размытые шоссе, большие обломки камней, выброшенные потоком на поля. Почвы на горных склонах в итоге получают гораздо меньше влаги, и ее едва хватает, чтобы вырастить скороспелую пшеницу и ячмень, да и то один раз в два года. Не удивительно, что, снимая более низкие урожаи с оскудевающих земель, человек непрестанно вынужден распахивать все новые и новые участки. Даже самый крохотный, пусть переполненный щебнем, клочок земли, на который можно бросить горсть семян, уже распахан. Только скалы не засеваются — они отданы на поживу овцам и козам. Нигде больше нет такого интенсивного использования земли под пашню, разве что в Афганистане, где земледелец нередко привозит почву с равнин в горы и год за годом на камнях создает поле.

Деревня Ктайфе лежит на пологом склоне. Выше нее — богарные пашни, засоренные ульдруком, ниже — поля, посадки тополя, небольшие сады. В самой деревне множество ветряков на ажурных железных мачтах. Грунтовые воды тут залегают всего в пятнадцати метрах от поверхности и хватает их лишь на то, чтобы напоить скотину и полить несколько деревьев или виноградных лоз возле дома. Источником же для орошения полей и питьевой воды служит подземный канал — фоггар, проведенный от гор за четыре километра от поселка. Фоггары (по-латински), или кяризы (по-тюркски), сооружались с глубокой древности. Грунтовая вода, обнаруженная на наклонной равнине, отводится под землей по специально пробитой галерее с таким уклоном, чтобы вывести ее самотеком на поверхность. Направление кяриза можно проследить по каукабам — кратеровидным выбросам грунта из вертикальных колодцев. Колодцы служили для выемки породы из штольни при сооружении кяриза, а в дальнейшем для его очистки. В классической стране кяризов — Иране — их тысячи, и тянутся они нередко на несколько десятков километров. Много кяризов в Туркмении, в Афганистане.

По цепочке каукабов мы дошли до начала кяриза. Первый колодец имеет глубину более пятидесяти метров, потом их глубина постепенно уменьшается. Кяриз проведен под всем поселком, и его каукабы служат для забора воды, как и обычные колодцы. В конце деревни кяриз подошел уже совсем близко к поверхности. На протяжении нескольких метров сверху снят весь грунт, и канал стал открытым. Мы увидели, как женщины и девушки не только брали из него воду, но и стирали здесь белье, чистили посуду, купали ребятишек. За пределами поселка воды кяриза изливаются на поверхность и их используют для орошения полей.

В стороне от большой дороги деревня Дуани. Каменные, побеленные мергелем домики обсажены тополями, тропическим тростником, олеандром, многие крылечки обвиты виноградом, чистенькие дворики озеленены. На плоских крышах кучками лежат сухие виноградные ветки. Их используют на топливо. В единственном колодце воды мало. Пастух с полсотней коз терпеливо ждет, пока наберется вода. Орошаемых земель нет.

Окрестная равнина — щебнистая богара с вездесущим ульдруком, вдали холмистые предгорья, за ними горы, подножия которых тоже распаханы. В лощинах виноградники, инжир. Еще выше пастбища.

Мы пересекли небольшой хребет и вошли в ущелье. Перед нами ступенчатые обрывы мощных толщ известняков и мергелей. На ступенях один над другим примостились дома. Плоская крыша одного нередко служит двориком для следующего. Между домами в скалах кое-где видны входы в пещеры, еще больше их чернеет над крышами верхних домов. Пещеры теперь служат загонами для коз.

Это селение Малула. Его жители говорят на сохранившемся только в нескольких селениях древнейшем арамейском языке. По преданию, в третьем веке нашей эры здесь в дремучем дубовом лесу, в пещерах был основан женский монастырь. По-видимому, леса тут были такие же, какие сохранились до наших дней в предгорьях Хаурана. Теперь лесов не осталось. Среди оголенных склонов вблизи селения искусственно орошается единственная молодая рощица пирамидальных тополей. В тени ее пристроилась харчевня, носящая громкое название «Ресторан святой Феклы» — в честь основательницы монастыря. Однако дело ведет предприимчивый мусульманин, обслуживающий многочисленных туристов. Это место не только памятник первых веков христианства, но и ярчайший пример лесоистребительной деятельности человека.

Монастырь давно вышел из пещеры и располагает многими благоустроенными зданиями.

Близ поселка Саид-Найя в таком же обезлесенном месте расположен мужской монастырь. Принимал нас в монастыре не настоятель, а лишь скромный послушник. Перед уходом, когда мы были во внутреннем дворике, окруженном кельями, послушник вынес поднос со стаканчиками доброго вина собственного монастырского изготовления. В женском монастыре нас вином не угощали.

Сирийцы пытаются восстановить леса, но пока это лишь первые шаги. Неподалеку от безлесной ныне Малулы у подножий склонов и в плоских, лучше увлажненных лощинах встречаются уже посадки инжира, сумаха, аллепской сосны — пород, известных своей относительной засухоустойчивостью. Опыт, очевидно, удался. Можно не сомневаться, что многие места, где почвенный слой не смыт, могут быть облесены, если охранять посадки от вырубки и потрав козами.

В селениях соседней межгорной долины обширная площадь полей орошается с помощью механических насосов, оборудованных нефтяными двигателями. Жители в селе Джейруд возле каждой насосной установки выкапывают небольшой пруд, куда и направляют воду, откачиваемую насосом с глубины двадцать — двадцать пять метров. По мере надобности воду выпускают в арык, а потом на поля. В прудах плещутся утки. По берегам в несколько рядов высажены пирамидальные тополя, приносящие жителям немалый доход. Ведь за пятилетний прут в Дамаске спрашивают пять фунтов, а за десятилетний втрое больше.

В нижней части долины — следы древнего поселения. Оно стояло на берегу озера, высохшего, по-видимому, потому, что питавшие его грунтовые воды были перехвачены на орошение. По безлюдным теперь берегам ветер разносит песок со дна озера.

Дальше, на север, уходит волнистое плато. Почвы здесь более мощные и менее щебнистые, с заметным красным оттенком. Распахано все, кроме вершин холмов и увалов, где на поверхность выступают известняковые плиты. Но даже на этих местах, используемых под пастбища, сирийский труженик умудрился расковырять крохотные пятна мелкозема, затерявшиеся среди покрытых лишайниками глыб.

Исчез с полей примелькавшийся на всем пути от Дамаска ульдрук. Его место занял другой сорняк — асфоделюс, растение из семейства лилейных. Обычно он растет на скалистых местах в поясе лесов и кустарников, но теперь пришел на пашни и прочно захватил позиции. От его клубневидно утолщенных корневищ отходит столько тонких разветвлении, что соха не в состоянии выдернуть их все из почвы. Асфоделюс развивается с осени, потом растет всю зиму, весной выкидывает высокие стрелки соцветий с голубыми цветками и только в середине лета начинает буреть и сохнуть. Это бич здешних полей. Его многочисленные и внешне заманчивые темно-зеленые листья очень ядовиты, и овцы старательно его обходят.

Плато в этом районе не ограничено с запада задерживающими влагу горами. Хребет Антиливан заканчивается южнее, а горы Джебель-Ансария начинаются севернее. В образовавшийся прорыв между Антиливаном и горами Джебель-Ансария поступает больше влаги. На этом плато нет крутых склонов, влага хорошо впитывается в почву. После уборки зерновых здесь в пологих лощинах сеют арбузы.

В сорока километрах отсюда находится Хомс. На подходе к городу дорогу обрамляют щиты торговых реклам и гостиниц, в том числе бейрутских (от Хомса железнодорожная ветка и автомобильное шоссе идут на Бейрут). Город встречает вас огромным кладбищем и вереницей бензозаправочных станций доброго десятка фирм.

Прямые озелененные улицы Хомса вымощены брусчаткой или асфальтированы. Много современных домов, несколько кинотеатров, школа второй ступени, в новеньком трехэтажном корпусе в стиле модерн — здание мухафазата. Есть мелкие предприятия легкой промышленности, хлопкоочистительный завод и крекинг-завод, крупные мельницы. Железные и шоссейные дороги связывают Хомс с Дамаском, Халебом, Пальмирой, Дейр-эз-Зором, а также ведут на побережье — в Латакию, Триполи, Бейрут. Рядом со стоянкой такси — пароконные фаэтоны на дутых шинах. На высоких козлах с огромными фонарями по бокам восседают кучера в белых бедуинских головных уборах.

Вечером я брожу по улицам незнакомого города. Дневным светом сверкают зеркально-мраморные парикмахерские. В похожем на зубоврачебное кресле сидит клиент лицом к распахнутой двери. Конечно, интереснее созерцать публику, чем собственную физиономию в зеркале. И хотя я только что из парикмахерской, меня в каждую вежливо приглашают: «Тфоддаль!» (Пожалуйста!) Мало посетителей, много парикмахеров.

Мальчуган на грузовом велосипеде везет ящик гремящих порожних бутылок из-под оранжа.

Из кондитерской пахнуло безмерно сладким букетом сладостей. Тфоддаль!

Какой-то щеголь уселся в кресло (вращающееся, с блестящими деталями) чистить свои фасонистые, двухцветные, остроносые, с дырчатым узором ботинки. Рядом еще три пустых кресла, и еще трое чистильщиков ожидают клиентов.

В чайной двое военных играют в домино, потягивая наргиле. Несколько других посетителей, волнуясь, наблюдают. А те, не торопясь, плавными движениями кладут костяшки. Вероятно, очень серьезный матч.

В кинотеатре окончился сеанс. На афише здоровяк в широкополой шляпе и ковбойке направил два пистолета прямо на меня. Тороплюсь отойти в сторону.

На витрине обувь. В легком сумраке теряются в глубине ряды туфель, множество коробок. Часть товара установлена прямо на тротуаре. Но кто же по ночам покупает ботинки? А хозяин приглашает: «Тфоддаль!» Вероятно, заметил на мне сандалии и думает, что мне срочно нужны ботинки.

Аптекарский магазин. Из спасательного круга свисают дамские ножки: рекламируется крем «Nivea». Вывеска «Brasilian cafe». А пожалуй, хорошо выпить кафезиньо — маленькую чашечку бразильского кофе. Мне сразу же ставят воду со льдом и уходят. Кристальный стакан мутнеет, от холодной воды запотели прозрачные стенки. Сирийцы любят воду. Попьют, подумают и уж тогда решают, пить кофе или заказать мороженое.

Город Хомс лежит посреди крупного массива орошаемых земель, в пределах «плодородного полумесяца». Издревле здесь возделываются обширные пространства аллювиальных террас в долине реки Оронт и орошаются ее водами, точнее, водами из Хомского озера, образованного плотиной. Река имеет еще и другое название — Нахр-эль-Аси, что значит «река-мятежник». Прозвали ее так отнюдь не за бурное течение. Эта тихая, спокойная река течет с юга на север, тогда как, по религиозным представлениям мусульман, реки в этом районе Арабского Востока должны течь с севера на юг, в сторону магометанских святынь Мекки и Медины.

Первая плотина на Оронте была сооружена в третьем тысячелетии до нашей эры. Она должна была предотвратить ежегодное затопление долины во время паводков и заболачивание огромных земельных площадей. Таким образом, еще тогда человек нашел правильное решение в борьбе против стихийных бедствий. В 1938 году прослужившая более трех тысячелетий плотина была реконструирована. Точнее, была возведена новая плотина высотой семь метров. Образовалось водохранилище площадью шесть тысяч гектаров, вмещающее двести миллионов кубических метров воды. Древняя плотина имела высоту пять метров. Она накапливала в озере девяносто миллионов кубических метров воды. Последующие завоеватели — греки, римляне, арабы — ремонтировали и совершенствовали плотину. С постройкой в 1938 году последней семиметровой плотины это архаическое сооружение было затоплено.

Из озера выше плотины выведено несколько крупных каналов, разбивающихся далее на сеть мелких, из которых вода попадает наконец на поле. Большинство каналов имеет бетонированное дно, этим устраняются потери на фильтрацию. Теперь Оронт в гораздо большей мере используется для орошения, так как подъем уровня озера открыл возможность направить самотечные каналы на более высоко расположенные земли. Воды Оронта вращают турбины гидростанции.

Истоки Оронта, питающего озеро, находятся в соседнем государстве — Ливане. Там воды реки используются для орошения межгорной долины Бекаа, лежащей между хребтами Ливан и Антиливан.

В Хомском оазисе большое разнообразие культур. Здесь сеют зерновые, бобовые, сахарную свеклу, сахарный тростник, все бахчевые. Поля не оставляют под залежь. Наоборот, сразу после уборки урожая засевают новой культурой, снимая два, иногда три урожая в год. В крупных хозяйствах применяют тракторы и другие современные сельскохозяйственные машины, часто закупая их в Советском Союзе.

Большие площади заняты фруктовыми садами — главным образом персики и абрикосы — и виноградниками. Вдоль каналов, дорог и по окраинам полей много древесных насаждений.

На южном низком берегу грунтовые воды подпираются озером. Тут развились хорошие луга. Они привлекают сюда несчетные отары, которые пригоняют бедуины из далеких пустынь, лежащих порой за многие сотни километров. Овцы пасутся и по склонам плато, окаймляющим долину.

От Хомса до Хамы всего сорок пять километров. Вначале дорога идет через оазис. Вдоль асфальтированного шоссе проложен бетонированный канал. На бетонных бережках моют и распаривают в огромных котлах пшеницу — готовят пургур. Неподалеку стирают белье, еще пониже купаются ребятишки, а дальше снова моют пшеницу. Вода все очищает!..

На полпути к Хаме дорога поднимается на самую высокую террасу Оронта, сложенную мощной толщей прочно спаянных конгломератов. В этом месте Оронт резко поворачивает на восток и в узком каньоне течет между двумя останцевыми массивами известняков. Дорога круто сбегает на дно ущелья и проходит по месту, сложенному из не скрепленных между собой камней. В древности воды направлялись на мельницу, добротные стены которой стоят и поныне. Теперь мост оказался почти на сухом месте, так как неподалеку возводится гидроэлектростанция, река взята в трубу и, пройдя турбины, впадает в русло уже ниже моста. Строительство ведут болгарские инженеры. Возведение электростанции дает широкие возможности для орошения новых земель. Пока же вдоль реки орошена лишь узкая полоса, выше которой идут богарные посевы и пастбища на каменистых вершинах холмов. Дальше Оронт делает плавный изгиб и постепенно забирает на северо-запад. Снова мы с ним встречаемся уже в Хаме.

Город возникает неожиданно. Дорога подбегает к краю террасы, и вы видите огромную чашу плоских крыш, несколько куполов мечетей и остроконечных минаретов. Вскоре машина ныряет в сутолоку короткой улицы и останавливается у ворот гостиницы.

Неподалеку от гостиницы базар, автобусная станция, десятки харчевен, чайных. Не своим голосом кричат торговцы снедью и мелочным товаром, стараясь привлечь к себе внимание. Ишаки и верблюды упорно не уступают дорогу лимузинам и грузовикам, несмотря на истошные крики проводников, а шоферы подают непрерывные гудки. Завернув за угол, машины поднимаются в гору на первой скорости, натужно рыча. В гомон и рев вклинивается буханье кувалды и звяканье металла. Это сооружается гигантская железобетонная труба для сточных вод.

Хама разместилась в расширении долины Оронта по обрывам высокой террасы, прислоненной к мощным толщам мергелей и известняков коренного берега. В старинной части города к подземному помещению пристроено немало кузнечных, чеканных, шорных и прочих мастерских. Стены из природного конгломерата или известняка покрыты вековой копотью.

Хама — один из древнейших городов Сирии. И хотя в нем проведена реконструкция (расширены некоторые улицы, устроено современное освещение, сооружены фундаментальные здания), она не нарушает колорита глубокой старины. Эта старина заметна и во внешнем облике жителей. Мало кто носит европейский костюм. Подавляющее большинство мужчин одето в белые галабие с широкими рукавами. Подобно античным хитонам они скрывают фигуру до пят. Юноши коротко острижены и ходят. без головных уборов, мужчины постарше — в чалмах или бедуинских куфие, женщины — в темных одеждах, лица у них закрыты.

В центре города, пересекая главную улицу, высоко над крышами проходит акведук на солидных каменных опорах. Местами сквозь каменный желоб просачивается влага. Там прилепилась трава, вырос куст инжира, цепляется за камни лоза. Воду в акведук подает наур — гигантское деревянное колесо (диаметр двадцать два метра) без единого железного гвоздя. Огромные спицы идут не по радиусам, а под особым углом, напоминая расположение спиц в велосипедном колесе. По ободу укреплены лопатки, благодаря которым колесо вращается текущей водой. Колесо слегка погружено в воду, она заполняет деревянные ящики и выливается через особое отверстие, когда ящики окажутся на верхней точке при вращении наура. Толстенная деревянная ось покоится на деревянных же подшипниках. Один из них укреплен на особом фундаменте, а другой вмонтирован в первом устое акведука.

Неподалеку, на другом берегу Оронта, сооружен второй наур, еще более интересный. Он двойной. Два колеса различного диаметра подают воду в двухъярусный акведук. Достигнув высокого берега, вода попадает в оросительные каналы и уходит на поля.

Непрерывно движущееся, почерневшее от времени колесо окутано мириадами искрящихся брызг и дробящихся водяных струй. Падая с разной высоты, они создают своеобразную симфонию вечного движения. Римляне были поражены простотой этих сооружений, так мудро использующих силу течения реки. Древние науры в неприкосновенности дожили до наших дней.

В Хамийском оазисе более восьмидесяти науров. В среднем один наур поднимает столько воды, что ею можно оросить двадцать пять гектаров садов. Наиболее крупные науры орошают до семидесяти пяти гектаров. Общий дебит науров около трех с половиной кубических метров в секунду, что равно по мощности большому каналу. Недаром историки писали, что науры превратили долину Оронта в «полосу свежести и зелени»…

Об этом же рассказывал Василий Барский, после того как побывал в Хаме: «…река Орондий сквозе град течет и вси сади и вертогради напаяет, на ней же сут устроении млини и мости изрядно, такожде и кола художества, иже обращающеся черплют от реки воду и изливают на стени высоко, отонюду же на многи части разделяющеся, течет в все стогни градски, и безтрудно вси почерпають».

Недавно была предпринята попытка заменить науры современными машинами, в частности моторами с насосами. Однако они не оправдали себя. А науры не требуют ни горючего, ни труда и работают почти без обслуживания.

Древняя часть города. Долго петляли мы по узким темным улочкам, мимо кустарных мастерских, над которыми нависают балконы и выступы вторых этажей. Наконец мы нырнули в ворота большого дома и, пробыв пять-шесть секунд в темноте, оказались на мосту через Оронт. Несколько примыкающих вплотную строений выступали прямо из воды. В здании, сквозь которое мы попали на мост, помещается и мельница и мечеть. Мельница работает от наура, достигающего высоты трех-этажного дома. Одновременно наур выполняет работу водоподъёмного механизма, вливая воду в акведук. На мельницу можно пройти и с реки, где устроены причалы и открытая галерея. Напротив мельницы еще один наур, но он лишь поднимает воду. В стороне на берегу высится купол бани, существующей с восьмого века. Оронт не широк, течение его медленное, в реке отражаются розовато-песочные стены, блестят струйки сбегающей с наура воды, поодаль густая зелень арундо, пирамидальные тополя и над ними безоблачное темносинее небо…

Еще один уголок Оронта. Невысокая плотина, вода спокойно перекатывается через гребенку. Выше плотины на тихой воде стайки уток и гусей. На берегу старинная мельница. Водяное колесо скрыто внутри. Мы поднялись на плоскую крышу. Слышно, как внизу шумит вода. Мельница чуть вздрагивает. Подумать только, что она размалывает зерно уже сотни лет! На другой стороне реки — бойня. Она стоит в своей вековой неприкосновенности. Двадцатый век проявился лишь в том, что кровь забитых животных стекает теперь в реку не по известняковым плитам, а по блестящему цементному полу. Внутри мельницы, манящей запахом свежего зерна, деревянное зубчатое колесо приводит в движение древние жернова. Грубо отесанные деревянные части покрыты черным лаком времени. Мука ссыпается в каменный, из цельной глыбы выдолбленный ларь. Нет здесь ни одной железной детали. Только дерево и камень. Металл проник сюда лишь в электропроводке да в нитях тусклой, покрытой мучной пылью лампочки.

Жители Хамы приходят посмотреть на эту мельницу, как и мы. Им хочется пройтись по парку вдоль Оронта и полюбоваться науром. Приятно посидеть здесь в чайной, возле самого наура, где ветер нет-нет да и подхватит и донесет до вас сверкающие брызги.

Ночь. Уснул древний город, но водяное колесо — реальное воплощение символа вечности — неустанно продолжает свое движение.

Хама насчитывает семьдесят пять тысяч жителей, для которых давно уже не хватает питьевой воды, доставляемой подземным каналом-кяризом Уммия. Он разветвляется и снабжает колодцы в некоторых дворах. После реконструкции плотины на Хомском озере к Хаме был проведен канал. Воды его после очистки поступают в недавно сооруженный водопровод. Вода, поднимаемая наурами, не годится для питья. В окрестностях Хамы проводятся буровые работы, отыскивают новые источники для улучшения водоснабжения города.

Из Хамы мы отправились на запад. Вдаль уходит волнистая равнина, поражающая красным цветом богарных почв. Пашни чередуются с каменистыми участками пастбищ, стравленными до крайнего предела. Здесь постоянно пасут скот городские жители.

В пяти километрах от города за колючей проволокой большой участок покрыт густой травой. Оказалось, что это территория строящегося аэродрома. Она огорожена четыре года тому назад, раньше на этом месте были богарные посевы. И вот даже за такой короткий срок успела развиться богатая и разнообразная растительность. Растения обильно цветут и плодоносят, не то что на пастбищах. Если строительство аэродрома затянется еще на несколько лет, то разрастутся не только травы, но появятся кустарники и древесные породы.

Предгорья хребта Джебель-Ансария. Начиная от городка Масьяф (где сохранился подземный бассейн римского времени и где у домов античные фундаменты) склоны террасированы, преобладают посадки инжира, черной и белой шелковицы, кукурузы. Изредка встречаются оливковые деревья и хлопчатник. Проторенных дорог нет, приходится, сверяясь с картой, расспрашивать встречных, чтобы не сбиться с пути. Минуем несколько деревушек, расположенных, как обычно, на наиболее скалистых местах. На крышах домов бурые шары размером с два кулака. Это провяливаются очищенные от косточек свалянные комом винные ягоды — плоды инжира. Их, а также вяленые ягоды шелковицы, в большом количестве употребляет в пищу местное население. В известной мере это заменяет им хлеб. Из шелковицы с добавкой кукурузной муки пекут лепешки.

Неожиданно обнаружилось общее в быте разных народов, разобщенных огромным расстоянием. Н. И. Вавилов, путешествуя по Афганистану, встретил в горных ущельях Гиндукуша деревни, жители которых не возделывали хлебных злаков, а питались исключительно лепешками из вяленой шелковицы. Он даже назвал их «тутовые деревни».

Урочище Ахраб. Единственный колодец и единственный домик, вокруг которого бродят гуси. Сухопутные гуси! Не залезут же они в двадцатиметровый колодец. А в колодце воды так мало, что никто больше не решается поселиться рядом. Две семьи уже будут испытывать постоянную нехватку воды.

Пересекаем лавовое плато с одиночными сопками. На их вершинах деревни. Дома построены из темносерого базальта, и для притока внутрь свежего воздуха на крышах сложены вентиляционные башни из побеленной глины. Они роднят Сирию с Бухарой, где сходные устройства в старинных жилищах в жаркую пору дают прохладу.

Почти в каждом доме над входными дверьми устроены голубятни. Голуби — большое подспорье в питании, а их помет тщательно собирается для удобрения полей. На полях, как и в Джебель-Друзе, кучи камней, а по межам выложены каменные стены. На убранных пашнях и залежах ни травинки, ни соломинки. Все съедено скотом. Зелени мало, и лишь в нескольких дворах посажены деревца лоха, белой акации, персика, стелется виноградная лоза. Повсюду великая нужда в воде.

Зной пронизывает воздух, скалы, землю. На краю деревни колодец. Народ уже с утра разобрал накопившуюся за ночь воду. Маленькая девочка, путаясь ножонками в длинном платьице, с трудом вытягивает по скрипучему блоку маленькое ведерцо мутной воды и сливает в кувшин почти такой же высоты, как она сама. Потом придет мама и заберет кувшин. И мутная вода пригодится в доме… Это безводное плато лежит между горами Джебель-Ансария и Хомским оазисом.

Второй наш маршрут — от Хамы на восток. Дорога идет краем древней террасы Оронта. Далеко к югу раскинулся Хамийский оазис. Там не только поля, но и сады, много посадок пирамидального тополя. Воду для орошения поднимают науры.

В селении Саламия старейшая в Сирии сельскохозяйственная школа, основанная в 1908 году. К зданию ведет полувековая кипарисовая аллея. Вся прилегающая территория хорошо озеленена, много рощ и аллеи субтропических деревьев. Группа пиний напоминает пейзаж Италии.

В школе бесплатно обучается сто пятьдесят мальчиков, получивших четырехлетнее образование, то есть достигших возраста двенадцати — четырнадцати лет. Срок обучения — три года. Преподавание теоретических предметов сочетается с практическими работами на полях и в садах. Все лекторы арабы, окончившие сельскохозяйственный колледж Каирского университета. Школа располагает ста гектарами богары и тремястами пятьюдесятью гектарами поливных земель. Вода для орошения подается из двух глубоких скважин, оборудованных мощными насосами. За последние годы, однако, дебит сильно упал, воды не хватает для полей, что сильно тормозит нормальное проведение занятий.

Один из двухэтажных корпусов — учебный, второй — общежитие. В обоих помещениях образцовая чистота. На птицеводческой ферме разводят кур разных пород, индеек, цесарок, есть отара племенных овец, небольшой парк современных сельскохозяйственных машин и орудий.

В школе учатся юноши из всех районов Сирии. Часть окончивших идет техниками на фермы, в имения, часть возвращается в свои деревни, где работает инструкторами. Однако большинство стремится учиться дальше, хотя бы в Латакийской школе, которая представляет следующую ступень в сельскохозяйственном образовании.

Саламия — большое село, разросшееся на месте античного поселения, от которого сохранилось лишь несколько колонн возле здания мухафазата, отесанные глыбы бывших циклопических построек в стенах нынешних домов да выложенная каменными плитами площадь. Посреди нее был источник, по-видимому, соответственно тому времени украшенный, а теперь здесь торчит ржавая железная труба с медным краном. Вода появляется только на час-другой по утрам.

Вблизи Саламии земля распахана. Почвы теряют красную окраску, яснее становится коричневый цвет. Без орошения они дают сносные урожаи. На обойденных сохой скалистых участках мы нашли несколько растений, свойственных ксерофитным кустарниковым зарослям, а на полях обнаружили асфоделюс и ульдрук. Таким образом, тут встретились выходец из лесов и абориген пустыни. Влияние распашки и выпаса животных создало для этих видов, которые теперь стали сорняками, приемлемые условия существования.

Саламия лежит на краю «плодородного полумесяца». Еще восточнее среди сильно холмистой равнины на фоне красноватых богарных пашен белеют пирамидальные кучи известняка. Возле некоторых из этих миниатюрных островерхих терриконов выделяются зеленые пятна. Там выкопаны колодцы, установлены насосы, и с их помощью орошаются небольшие земельные участки. Льготы, поощряющие расширение посевов хлопчатника, содействовали устройству насосных установок, благо здесь были обнаружены грунтовые воды всего на глубине двадцати пяти — тридцати пяти метров от поверхности. Но очень скоро количество насосов так возросло, что один владелец насосной установки «подсасывал» воду у другого. Из-за этого многие поля были заброшены еще до сбора урожая, и их владельцы, потратившиеся на сооружение колодцев, приобретение двигателей, насосов, горючего, потерпели большие убытки. Учитывая, что хлопчатник требует большого количества воды для орошения, а запасы грунтовых вод в этом районе ограничены, местные власти запретили возделывание хлопчатника, и на немногих уцелевших орошаемых участках теперь сеют только пшеницу, кукурузу и бахчевые. А белые «терриконы» остались свидетельством хищнического расходования природных ресурсов.

Дорога поднялась выше и устремилась на нескончаемую холмистую равнину. На красном, порой коричнево-красном фоне сплошных пашен желтеют редкие, еще не сжатые полосы, а кое-где показались зеленя. Тени от веселых кучевых облачков сгущают краски на распаханной равнине, до горизонта прорезанной черной асфальтированной лентой. На дороге нет крутых поворотов, трудных подъемов и далеко впереди видны встречные машины, которые нет-нет да и сверкнут отраженным от стекол лучом солнца. На каменистых склонах увалов, на отдельных холмах приткнулись деревни. Дома в них, как хорезмские мавзолеи: куб, а на нем высокий конус. Иногда это похоже на гигантскую сахарную голову. Вокруг ни одного деревца. Когда я впервые увидел такую деревню, то задумался, не кладбище ли это с мавзолеями, пока дорога не привела нас в поселок.

Колодцы расположены в низинах, поодаль от деревень, и жители часто ходят за водой за четыре и пять километров.

Вот колодец Урум-эс-Сагра. Его глубина семьдесят пять метров. Достают воду пропущенной через блок веревкой, которую тянет лошадь. За один прием она вытаскивает далу емкостью в три-четыре ведра. Воду сливают в чан из плит известняка, подправленных цементной обмазкой. За день поднимают примерно тысячу литров воды. В засушливое время года колодцем пользуются жители четырех деревень. Самая близкая из них в четырех километрах отсюда. Зимой и ранней весной дождевую воду собирают в особые наливные колодцы, именуемые бирка или сихридж.

Возле некоторых поселков, обычно ниже их по склону увала, плантации инжира. Он растет без орошения. Встречаются и виноградники. Противоположная от деревни сторона увала, как правило, отдана под пастбища. Вид этих селений унылый. Жилища все одинаковые, из красноватой глины, чуть светлее, чем окружающие поля. В некоторых поселках основание домика — кубовидная часть его — сложено из камней, но верх всегда из необожженного сырцового кирпича. В таком доме только одна комната, в которую ведет единственная дверь. Окон нет. В вершине конуса — отверстие для циркуляции воздуха. Многосемейные, или те, кто побогаче, ставят в ряд, два, три и даже четыре таких дома. Возле жилых строений стоят еще точно такие же, но меньших размеров, так сказать, подростки. Это помещения для скота. И наконец совсем маленькие — для кур.

Кладбищенское однообразие этих деревушек оживляется голубятнями. Иногда это особый домик, чаще же над входом, по верхнему обрезу куба, слеплены глинобитные клетушки. В отличие от домов и сараев голубятни всегда побелены.

Чем дальше к северу, тем деревушки встречаются чаще, все больше возле них посадок инжира и виноградников, и наконец появляются оливковые деревья. Еще дальше плантации инжира. Оливки растут не только вблизи деревень, но и почти на всех увалах, где более каменистая почва.

Приближаемся к Халебу. Здесь, в этой полосе, выпадает больше осадков. На пути все чаще встречаются виноградники, сады из абрикосовых и персиковых деревьев. Ведь жители города предъявляют большой спрос на фрукты.

Откуда бы ни ехать, Халеб виден издалека. Над равниной возвышается холм с хорошо сохранившейся цитаделью. А. В. Елисееву она напомнила Казань. Вскоре с дальнего увала можно различить и самый город в виде нечетких рябых контуров, слившихся в дрожащем знойном воздухе. Затем, будто из земли, начинают расти высокие дома. Пашня или инжирная плантация вдруг оканчивается, и вы уже на асфальтированных широких улицах среди новых европейских домов. Халеб расположен не в оазисе, и у него нет пригородов. Кончается городская улица, и сразу начинается красноватая почва пшеничного поля.

Халеб — второй по значению город Сирии. Именно по значению, а по числу жителей он все время превосходил Дамаск, и только в самые последние годы столичному городу удалось обогнать его. Теперь Халеб несколько уступает Дамаску.

Рост промышленности Халеба и связанный с этим быстрый рост населения вызвал большое городское строительство. Старый город с его базарами, кустарными мастерскими, темными узкими улицами затерялся где-то в глубине, за кварталами новых трех-, четырех-, пятиэтажных зданий, и если не знать о существовании старого города, то вы будете уверены, что Халеб город целиком европейский. Здесь издается несколько газет, в кинотеатрах более разнообразная программа фильмов, чем в Дамаске, много парков. В городе хорошо налажено трамвайное и автобусное сообщение, недавно сооружен водопровод от Евфрата длиной девяносто километров. Выстроены новые муниципальные здания: школы, почта и телеграф, радиоцентр, различные ведомства. В целом же город производит впечатление отлично слаженного, делового организма.

Халеб — город многонациональный. Кроме основного арабского населения здесь очень много армян. Они составляют значительный процент городской интеллигенции. Много среди армян и торговцев. На их магазинах, как правило, вывески на двух языках — арабском и армянском. Кроме того, в городе живут курды, турки, черкесы, греки. Население пестрое и по религиозному составу. Наряду с мечетями обычны православные и католические храмы, некоторые из них построены сотни лет назад. По утрам колокольный звон перекрывает все уличные шумы. В Дамаске христиане живут преимущественно в своем христианском квартале, вдали от центра. В Халебе же старый христианский квартал находится в центре, а теперь христиане расселены по всему городу. Это заметно оживляет уличную толпу. Вы видите женщин с открытыми лицами, в ярких платьях.

Халеб — город бойкой торговли. По вечерам тут ярко освещены витрины, сверкают разноцветные огни реклам, улицы наполняются светом.

Наш переводчик Шукри — уроженец Халеба, поэтому я попросил его показать город. Шукри задумался. Потом воскликнул:

— О! Я знаю, что показать! Пойдем в самую старую церковь. Вы в бога верите?

— Нет. А вы?

Шукри вытащил из-за воротничка цепочку с крестиком.

От гостиницы мы повернули в боковую улицу, миновали табачную лавочку, автомобильную мастерскую, кабаре. Дальше пошли проулком и остановились у закрытых дверей маленькой церкви. Шукри куда-то скрылся, а через несколько минут священник открыл засов и впустил нас внутрь. В церкви могло бы уместиться не более пятидесяти — шестидесяти человек. На южной стене, вправо от алтаря, большая икона, точнее не икона, а живописное полотно на тему Страшного суда. Мы увидели замечательный образец старой православной иконописной живописи.

Утром осматривали исторический музей, в котором особенно запомнились два экспоната. Прежде всего изваянные из базальта львы, охраняющие вход. У каждого пять ног, но откуда ни посмотрит на них зритель — сбоку, спереди, — он всегда видит четырехногого зверя. Эти львы были найдены в городе Хаме и датируются девятым веком до нашей эры. Через несколько месяцев я был проездом в Копенгагене, где посетил Национальный музей Дании. Там я увидел знакомого льва. Надпись подтвердила, что он из Хамы. Родные базальтовые братья были разлучены, как звери зоосада, которых развозят по свету торговые фирмы.

В витрине с находками из Телль-Харири (на границе с Ираком) выставлены глиняные формы для теста. На одних геометрические узоры, на других изображения рыб, обнаженных женщин, но мое внимание привлекла форма с глубоко символичным рисунком: две козы, приподнявшиеся на задние ноги, объедают листья дуба. Художник пять тысяч лет назад изобразил уже и тогда, вероятно, широко распространенное явление — истребление козами древесной растительности.