По южным странам

Щебнистая пустыня

Много тысяч километров проехали мы по сирийской земле. Повсюду в той или иной степени чувствуется нужда в воде. В Джебель-Друзе и Хауране много источников и колодцев, но их нужно углубить, очистить. В пределах «плодородного полумесяца», наиболее густо населенной части страны, есть отдельные участки, где проблема водоснабжения может быть решена усилиями местных властей. Многое можно ожидать и от изучения древних источников, которые были разрушены и позабыты. Вероятно, их восстановление поможет возродить земледелие и дать воду стадам.

Нам уже стали ясны природные условия страны. Мы провели на картах границы зон (сухой степи, полупустыни и пустыни), наметили внутри них контуры пастбищных районов, отличающихся местными особенностями растительности, почв, водных источников.

Наибольшие трудности с водоснабжением испытывает кочевое население на юге Сирии. Здесь колодцы встречаются очень редко, их разделяют огромные пространства бедных пастбищ. Осадки очень скудны, всего пятьдесят — сто миллиметров в год, они обеспечивают жизнь только самым засухоустойчивым низкорослым полукустарникам из семейства маревых.

Большая часть отведенной для наших работ территории лежала в пределах Сирийской пустыни, которую бедуины называют хамад.

В арабском языке немало терминов, позволяющих тонко различать географические, ландшафтные особенности природы. Слово «хамад», означающее повышенную равнину или плоское плато, покрытое обильным крупным щебнем, вошло в международную географическую терминологию несколько видоизмененным: гамада или хаммада. На таких плато крайне бедная растительность.

Щебнистые равнины с лучше развитым растительным покровом называют сехель или сахель. В сахелях могут встретиться и маломощные песчаные наносы с незначительной примесью мелкого щебня.

В Сирии бедуины словом «хамад» обозначают пустыни, лежащие примерно к югу от линии Пальмира — Абу-Кемаль, исключая солончаковые низины сабха и возвышенности джебель.

Впервые мы попали в хамад в конце ноября. На десятки километров тянется плоское плато. Его поверхность устлана кремневым щебнем, покрытым черным пустынным загаром. Ходишь по обломкам, и они звенят, как металл, будто осколки каких-то снарядов, упавших неведомо откуда. Кое-где между щебнем ютятся запыленные дернинки мятлика и низенькие обгрызенные кустики саксаульника, солянок, полыни.

Яркое солнце и безоблачное небо отсвечивают лаковым блеском от звенящих обломков. День был жаркий, но к ночи стало прохладно. У нас не было палатки, и мы остановились на ночлег в бедуинском стойбище, недалеко от колодца Бир-Седжри. Вдоль небольшой вади десятка полтора шатров и один глинобитный домик. Греемся у ароматного полынного костра. Наш хозяин Джаллауд-эль-Салим провел всю жизнь в пустыне. Конечно, он ходил и в Дамаск, и в Халеб, и в Пальмиру. Но его племенные пастбища здесь. Он кочует в радиусе сто — сто пятьдесят километров, отыскивая места, где есть корм и вода. Сейчас трудно, но весной иногда бывает много травы и воды.

«В этих местах даже барашков не видно в траве», — показал хозяин на щебнистую, с прижатыми к земле дернинками мятлика поверхность хамада.

Вблизи Бир-Седжри есть широкая вади, где бедуины сеют ячмень и пшеницу. Но земля родит там только в дождливые годы. Сеют чаще всего по целине года два подряд, а потом бросают. Нынче урожая нет, бездождная весна и лето погубили всходы.

В хорошие годы, когда разрастаются травы и приносит урожай пшеница, бедуины живут в достатке. Тогда у них в изобилии молоко, масло, сыр. Быстро растут овцы, умножается приплод, увеличивается поголовье скота. Но как только приходит засуха, благополучие тотчас сменяется нищетой, овцы гибнут, и бедуины бросают хамад и бегут в мамуру — влажные районы северо-западной части страны. Но не всегда такое бегство спасает от катастрофы. По пути множество овец, иногда целые отары погибают от голода и жажды.

Та половина шатра, где мы сидим, предназначена для мужчин и приема гостей. В другой половине за циновками и мешками муки и риса размещаются женщины с детьми.

Джаллауд щипцами подгребает жар к кофейнику. Как заведено исстари, в маленькие чашечки наливают чуточку кофе. Если захочешь еще, передай чашку хозяину, если нет (вежливость не допускает пить больше двух чашек!), надо покачать чашечку и только после этого возвратить. Хозяин нальет в нее кофе и передаст уже другому. Кофе варится в далли — большом кофейнике с длинным носиком, а потом наливается в малый — ракуэ. Чашечки хранятся в особом цилиндрическом сосуде.

На специальной решетке, маркаба, греется на огне чайник. Чай наливают в разукрашенные стаканчики — кэс. Чаю можно пить много, сколько хочешь.

Входит отец хозяина на костылях. Ему больше семидесяти пяти лет. Четыре года назад он упал с верблюда и сломал ногу. Нога стала пухнуть, краснеть. И вот его брат взял бритву и сам ампутировал ногу. Жизнь была спасена.

Молодые бедуины помогают старцу сесть у огня. Он еще ни разу не видел русских. Рассматривает нас, спрашивает, есть ли в нашей стране такие шатры. Мы рассказываем, как устроены кибитки казахов и туркмен, живущих, как и они, со своими стадами в пустыне. Всем нравится, что мы интересуемся названиями и назначением разных предметов, и каждый старается показать что-нибудь новое. Хозяин обращает внимание на то, что в костер они кладут корни полыни и биюргуна, а также помет верблюдов.

Жена хозяина накинула на специальные крючки широкую шерстяную занавеску. Сразу стало теплее, хотя ветер по-прежнему шевелил стенки и крышу шатра. В обычное время, когда нет холодов, одна его сторона, как правило, обращенная на восток, открыта.

Издалека доносится гул автомобиля. Вскоре показался яркий свет фар, и машина подъехала к самому шатру. Входят шесть солдат. Они здороваются со всеми и греют озябшие руки у костра, куда только что подбросили охапку полыни. Это пограничники, возвращающиеся в Тадмор. Ужинаем вместе. В котле рассыпчатый рис, сваренный на воде. На столе его поливают жиром и томатным соусом, а поверх кладут куски баранины. По всей скатерти разбрасывают свежеиспеченные тончайшие лепешки — хубз саджа. Еще подается не то сыр, не то творог — жибни. Как гостеприимен бедуин! Он бескорыстно отдает все, что у него есть и при этом просит извинения. Если бы он знал раньше о прибытии гостей, приготовил бы всего больше и лучше.

Когда мы вышли из шатра, высоко в небе мерцали Плеяды и раскинул свои звезды Орион. На полированных ветром обломках кремня поблескивают лунные лучи. Глухо рычат сторожевые псы, не покидая согретой их телом щебнистой земли. Солдаты ночуют в шатре, а мы в глинобитном домике. К камышовому, на свилеватых стропилах, потолку подвешена на длинной проволоке «летучая мышь». В углу свалены мешки с финиками, больше полутонны — годовой запас для всей семьи.

На следующий день мы отправились дальше, придерживаясь телеграфной линии. В полдень нам встретился жалкий бедуинский шатер. Возле него на привязи несколько барашков. Пожилая женщина с татуировкой на лице отгоняет псов. Если мы ей дадим воды, она сделает нам шнине (густое и кислое овечье молоко всегда разбавляют водой). Вода у нас есть, и через несколько минут мы с наслаждением пьем холодный, чуточку похожий на кумыс дар пустыни. Пьем из погнутой алюминиевой миски, вероятно, единственной в хозяйском обиходе. Собакам шнине наливают прямо в ямку на земле. Псы лакают так быстро, что шнине не успевает впитаться в хрящеватую почву пустыни.

На карте показано несколько троп, сходящихся к колодцу Бир-Элейяние. Вскоре показалась широкая вади, множество бедуинских шатров и колодец, у которого сгрудилась большая отара овец. Собрались бедуины. Оказывается, здесь в радиусе менее одного километра не один, а сорок колодцев, и воды много, «будто море под землей».

Бир-Элейяние — последняя группа колодцев перед безводной пустыней. Они расположены как раз на границе, отделяющей сахель от хамада. Этими колодцами пользуются несколько бедуинских племен. У каждого племени свои колодцы, закрепленные традицией. В районе сравнительно хорошие зимние и летние пастбища.

Нам предстояло совершить большое путешествие по южной части страны, пограничной с Ираком и Иорданией. Границы не везде обозначены четко, а имеющиеся у нас карты недостаточно точны, поэтому мы опасаемся, как бы случайно не оказаться за пределами Сирии. Памятуя о древних водителях караванов Пальмиры, мы отправились к начальнику тадморской пограничной стражи просить проводника. Назначенный нам гид был вызван из казармы и явился с винтовкой, охотничьим ружьем, спальным мешком и сандалиями.

Абу-Мухаммед — бедуин, уроженец хамада, отлично знает дороги, тропы и редкие колодцы и, что очень важно, хорошо ориентируется по карте. Как только ему были показаны намеченные нами пункты, он оставил разбитое пыльное шоссе, идущее вдоль нефтепровода, и повел нас без всякой дороги, благо равнинный хамад позволял идти машинам в любом направлении.

Надвигалась пыльная буря, все застелила мгла. А когда выглядывало солнце, один мираж сменялся другим. Ориентиры плыли над горизонтом по голубой воде. Нам встретилось несколько бедуинов, но никто из них не мог сказать, сколько километров отсюда до Джебель-Теннфа, до границы, и сколько часов надо туда идти на верблюдах.

Бедуины порой не знают наших мер времени и расстояний. В Афганистане, где мне тоже пришлось изучать пастбища кочевых племен, я столкнулся с таким же явлением. На вопрос, какое расстояние до ближайшего караван-сарая, афганец ответил: «Если ходко пойдешь — близко, медленно пойдешь — далеко».

У шатра костер из полыни, на нем чайник. Воду бедуины собрали на такыре после дождя. И запаслись ею на несколько дней. По цвету эта вода напоминает жидкий кофе. Бедуины пьют верблюжье молоко, чай с сахаром, пекут хубз. Вот и все их питание. Баранов не держат и не покупают. Мясо едят очень редко, разве когда зарежут больного верблюда. Кочуют они от Саудовской Аравии до Пальмиры и даже не представляют себе, что такое границы государства. Знают одну лишь пустыню — источник их жизни.

К шатру подошел юноша лет двадцати. Он гонит небольшое стадо верблюдов и уже три дня питается только финиками. Сегодня еще ничего не пил. У него есть немного воды, но он ее бережет, так как впереди еще шестьдесят километров — целых два дня пути! Нашему проводнику знакомо место, куда идет парень, и он говорит, что там воды уже нет.

Продажей верблюдов и шерсти бедуин обеспечивает себе самое необходимое. Он покупает чай, сахар, муку, финики и раз в несколько лет шатер. Добротный шерстяной шатер для средней семьи со всеми веревками и кольями стоит семьсот сирийских фунтов. За хорошего верблюда можно выручить четыреста — пятьсот фунтов. Считается, что десяти верблюдов достаточно, чтобы кормить и одевать одного человека в течение года. Если аллаху бывает угодно послать дождь, бедуины сеют ячмень и пшеницу, но кочевую жизнь не бросают. Сохранилось предание, будто пророк Магомет, указывая на плуг, сказал: «Появится он в хозяйстве — и с ним обязательно придет унижение».

Удивительно ли, что устный фольклор и письменная литература сирийского народа по традиции воспевают исключительно пустыню и кочевое скотоводство: тучные пастбища, беговую верблюдицу, газзу (боевые подвиги). В стихах и песнях нет ни слова о тишине и спокойствии плодородных полей, о медленном шаге коня, тянущего за собой плуг. Не только дети кочевников, но даже ребенок феллаха мечтает о полной случайностей свободной жизни бедуина-кочевника.

Вечером мы разбиваем лагерь на высоком обрыве над солончаком Сабха-эль-Хассиан. В палатке душно. Солнце зашло, но земля еще не остыла и отдает свой зной. Отдохнув, принялись за гербарий. Ветер утих, и мы впервые за много дней разбираем растения на воздухе. Мошки летят на свет лампы и мешают писать.

На трети неба звезд нет, там полностью властвует молодой месяц. На белом щебне лежат легкие тени кустов. Где-то глубоко в лощине у озера явственно слышно: «Ауа… ауа…» Это шакал. Любопытно, что шакал по-арабски — ауа. За соленым озером, за Сабхой, мигают тусклые огоньки в шатрах бедуинов.

Неподалеку колодцы Бир-ас-Суаб. По хорошо различимым коническим каукабам можно судить, что в прошлом здесь был фоггар. Но он давно уже заброшен, и только две каукабы расчищены. Сейчас там поят верблюдов. Три отары овец дожидаются очереди.

К нам подошел слепой старик. Зрение он потерял в одиннадцать лет, болел оспой. В руках у него длинный посох. Он пастух. Овцами этот удивительный слепец управляет по слуху.

Отсюда мы едем на запад по старой, давно забытой караванной дороге. Ветер пустыни может засыпать песком города, но он бессилен перед верблюжьими тропами. Тропа обычно не зарастает на протяжении многих лет и даже десятилетий, ветер уносит с ее поверхности мелкие частицы песка и пыли, тогда как рядом растущие растения защищают почву от развеивания. Очень часто однажды протоптанная караванными животными тропа со временем углубляется еще больше.

Едем прямо на юг. Даль плывет голубым озером. Неподалеку от окраины громадного такыра увидели остатки водосборных сооружений.

В разных странах пустынной зоны люди уже с давних времен научились использовать дождевые воды, скопляющиеся на такырах. Арабское название такыров — хабра. Протяженность их в Сирии нередко достигает десятков километров. Хабры занимают обширные плоские депрессии, куда с окружающих склонов во время дождя скатываются воды. Они приносят с собой тонкий илистый материал, постепенно оседающий на дне. Вода на такыре стоит тонким слоем, всего в несколько сантиметров. На дне этого своеобразного мелководного озера развиваются почвенные водоросли, образующие тонкую, но сплошную пленку. Эта водорослевая пленка сильно препятствует проникновению влаги в почву. Вода долго стоит на поверхности этих такырных депрессий, пика не испарится под лучами солнца. Несложный расчет показывает, что после хорошего дождя с одного гектара можно получить пятьдесят кубических метров воды.

Народы Средней Азии, в особенности туркмены, населяющие южную часть среднеазиатских пустынь, где такыры занимают большие площади, издавна и с большим умением собирают дождевые воды. Самое простое устройство — это дождевая яма, в которой вода держится два-три, а иногда и четыре месяца. Более сложное сооружение — огромная, сделанная из камня или кирпича подземная цистерна, часто закрытая куполом, предохраняющим воду от загрязнения и испарения. Чаще же всего устраивают наливные колодцы. В этом случае вода с такыра по специальным канавкам идет в колодцы и заполняет не только самую шахту, но пропитывает весь грунт. Обычно ее направляют в такие места, где грунт песчаный, обладающий высокой влагоемкостью.

Древние народы, населявшие Сирию, тоже знали все эти способы. На севере, в полупустыне, мы видели бирки или сихриджи — наливные колодцы, в крепости Рессафе подземные цистерны, в хамаде неоднократно встречали следы мхафиров — водосборных ям, вырытых на такырах, видели плотины и высокие валы, которыми задерживали и накапливали дождевые воды.

Возле самой границы с Иорданией мы обнаружили крупное сооружение, в прошлом окруженное высокими валами, где и сейчас еще собирается небольшое количество воды. Ее прибегают пить газели, а иной раз забредают и верблюды.

При изучении аэрофотоснимков области хамада обращают на себя внимание следы каких-то сооружений. То ли это места для загонов скота, то ли стойбища бедуинов, то ли участки, очищенные от камней для посевов. Очевидно, когда-то здесь было больше кочевого населения, которое полагалось не столько на милость богов, сколько на свои силы и умение сберегать драгоценную влагу. Нынешние кочевники не восприняли опыта своих далеких предков. Важнейшая задача сирийских властей и работников сельского хозяйства — научить бедуинов собирать и хранить дождевые воды в щебнистой пустыне.

Пересекаем широкую вади. По ней сбегают воды с такыра, протянувшегося на двенадцать километров. Дорожная насыпь неожиданно выполнила роль плотины и задержала много воды. Как только мы приблизились к озерцу, с него слетели несколько уток и куликов. Утки перелетели к дальнему берегу, а кулики сели поблизости и продолжали суетиться. Не очень-то уж безводна эта пустыня, если в ней водятся утки! Вспомнились наблюдения ботаника Н. И. Рубцова, который провел год в пустыне Бет-Пак-Дала в Казахстане. На тамошних такырах после таяния снега утки успевали даже вывести птенцов.

Дорога вдоль границы идет по прямой. Там, в Иордании, такая же точно кремневая пустыня — хамад, как и здесь. Часто попадаются верблюжьи тропы, которые в разных направлениях секут границу и теряются где-то вдали.

Уже декабрь. У нас кончились запасы продовольствия. Надежды Абу-Мухаммеда на газелей не оправдались. Сегодня весь день существуем чем бог послал. Утром завтракали у бедуинов в Бир-Седжри, в Джебель-Теннфе попили чаю, прикончили черствые лепешки и банку мясных консервов. К ночи приехали в Саба-Бяр. Единственное место, где можно было остановиться, — пограничный пост. Солдаты до отказа зарядили железную печку полынью, и мы могли заняться разборкой растений. Ужинали вместе с пограничниками. Им удача сопутствовала больше, чем нам. Они угостили нас мясом газели. Впервые за весь день мы поели досыта.

Утром — в путь, дальше на юг, в Зелаф — единственный населенный пункт на последнем планшете карты, густо покрытой условными значками щебня. Значки идут на юг до самой границы, на запад до Джебель-Друза, а на востоке сложным узором проникают на плато.

Карта пестрит названиями урочищ, каждое из которых начинается словом «реджем». Язык арабов-бедуинов очень точен. Это слово означает: камни, каменистая местность. На карте нанесены пунктирные линии — тропы третьего класса, то есть самые плохие. Шоссейные дороги не указаны.

В Саба-Бяр миновали котловину с колодцами. Все они находятся на расстоянии не более трехсот метров один от другого, но во всех различная по степени засоленности вода. Бедуины поят из них овец, а для питья предпочитают брать воду, которую привозят в цистерне на погранзаставу из Дамаска. Вслед за колодцами промелькнули маленькие участки богарных полей. Их засевают в годы, когда бывают значительные осадки и пашни на короткое время затапливаются водами, стекающими по вади.

Равнина еще не известного нам типа. Оголенные щебнистые участки едва приподымаются над глинистыми понижениями с хорошо разросшейся полынью. Под кустиками полыни много пустотелых раковинок некрупных пресноводных моллюсков. По-видимому, эти низинки в период дождей затапливаются водой на такой большой срок, что в них успевают развиться моллюски. Они выступают здесь в роли своеобразных сухопутных животных, в то время как пустынный полукустарник полынь временно существует на правах водного растения.

Прошли еще двадцать пять километров по слабо накатанной дороге-тропе (а то и вовсе без дороги), и перед нами открылся надолго запомнившийся ландшафт: равнина, холмы и склоны вади, покрытые обломками базальта. Это область древних лавовых излияний. Если убрать обломки, обнажится хорошая, без щебня, плодородная почва. Среди черных россыпей желтые такыры.

Последние тридцать пять километров едем по прямой, как стрела, «французской» дороге. Черные базальтовые покровы, желтые такыры, и снова те же базальты и такыры. Иногда встречаются невысокие изгороди. Это защита от ветра для скота в холодное время. Наконец показались черные сопки и на вершине одной из них прямоугольные очертания стен и высокая башня с флагом. Это и есть пограничный пост Зелаф.

При французах здесь была выстроена маленькая крепость, но в отличие от римских завоевателей их последователи, чувствуя себя, по-видимому, временными хозяевами, строили кое-как, из мелкого камня. В плане это прямоугольное сооружение. Наружу обращены глухие стены, внутри — жилые помещения и службы. В середине квадратная башня высотой метров десять — двенадцать. По углам стен пулеметные гнезда и амбразуры.

Из Саба-Бяр о нашем приезде сообщили по радио, и перед воротами заставы выстроился весь гарнизон. В столовой горел огонь в камине и вовсю гремел радиоприемник.

Нам отвели отдельную комнату. На стенах яркие верблюжьи седла и украшения. Труднодоступные для машин участки границы солдаты объезжают на дромадерах, пробегающих в час двадцать пять километров.

Пограничники проявили большой интерес к нашим ботаническим коллекциям и обнаружили поразительные знания. Они назвали по-арабски все растения, точно различая отдельные виды. А повар принес свои сборы — листья и соцветия какого-то пахучего зонтичного. Добавка щепотки этого растения в сигарету хорошо помогает от головной боли и от желудочных заболеваний. У нас не было больных, но все курящие попробовали это снадобье. Кстати, мы уже истощили все свои запасы табака. Как только об этом узнали солдаты, тотчас каждому из нас дали по пачке. Перед завтраком повар попросил сфотографировать его, но не в поварской спецовке, а в военном мундире с традиционной красной куфие и кокардой на черных обручиках агаля, облегающих голову.

Черный базальт повсюду скрывает плодородную землю. Где глыбы покрупнее, где помельче, но они везде. Трудно представить себе более мрачную картину. Если существует ад, то он, несомненно, вымощен базальтом. В горах друзы убирают обломки, складывают из них стенки и внутри оград устраивают виноградники и сады. На расстоянии одного — полутора километров отсюда начинается своеобразная равнина — пестрое сочетание каменных россыпей, такыров и водороин, по которым дождевые воды с Джебель-Друза стекают в огромную депрессию. Бедуины называют это место Рахабат. Здесь в зимнее время накапливается большое количество воды, которая в иные годы держится несколько месяцев, постепенно испаряясь. В переводе с арабского рахабат — свободное пространство. Пересечь эту равнину и кратчайшим путем проехать в Дамаск нельзя, потому что для машины местность эта недоступна. Ехать надо в обход.

Впереди потухший вулкан, своей формой удивительно напоминающий миноносец: нос, боевые башни, капитанский мостик и низкие трубы. Нет только мачт. Пересекаем участок вспученной лавы. Кажется, что она кипела и потом в одно мгновенье застыла, да так и сохранилась с конца третичного периода.

Над линией горизонта возвышаются конические горы — потухшие вулканы. Небо закрыто низкими тучами, пришедшими с запада. Там, над Джебель-Друзом, идет дождь. После полудня нехотя начало проглядывать солнце. Среди базальтов появились огромные плоские хабры-такыры. Издали они казались полосками воды, но только приблизишься, миражная вода убегает.

На расчищенной площадке несколько шатров. Бедуины пришли сюда после дождей, когда в низинах скопилась вода. Кормов много. По краю такыров пасутся отары овец. Среди скальных россыпей верблюды кажутся белыми на черном фоне. Это место называется Шарк-Сейсс. Вот сюда и нужно нашему пастуху. Зло лают собаки, но, узнав своего, умолкают, хотя мы им явно не нравимся.

Пастух приглашает в шатер, и первым делом, конечно, кофе, а затем сыр шанклыш, вкусом похожий на рокфор, а по виду напоминающий творог, похлебка из пшеничной муки, данен-эль-джиды (в переводе — «козье ухо») — вареники с начинкой из мяса с картофелем, потом маслины, виноградное варенье и финики. Бедуины любят сладкое и даже в лепешку заворачивают острый сыр вместе с виноградным вареньем. В заключение пьем чай. А на дорогу снова кофе.

Местность беспорядочно исчерчена следами автомобильных колес. Пересекаем огромный такыр — восемь километров идеально гладкой равнины. Зимой и весной тут будет озеро, и тогда уж не проехать. А сейчас несемся со скоростью сто километров в час!

В центре такырной равнины груда развалин, носящих название Каср-Сайкал, то есть дворец или замок Сайкал. Значит, здесь обитали не только кочевники, но и оседлые люди. Действительно, неподалеку на карте обозначен колодец Бир-Сайкал. В далеком прошлом к нему подходила канава с такыра, и он был окружен водоудерживающими валиками.

До вулканических гор спидометр отметил шестьдесят пять километров, и мы намного отклонились в сторону от намеченного ранее направления, но попали в очень интересный район. Земля тут была обильно усеяна лишайником манной, по-арабски грекче. Это кочующий, не прикрепленный к почве лишайник, мелкие комочки его легко перекатываются ветром. По Библии, евреи, скитавшиеся в пустыне, питались манной небесной. Видимо, это и был лишайник манна. Сейчас здесь нет ни трав, ни полукустарников, и овцы питаются почти исключительно этой библейской пищей. Верблюды едят грекче неохотно, но лошади и ишаки хорошо. Пастухи сметают лишайник и запасают впрок, на период бескормицы. В неурожайные годы бедуины отваривают грекче и употребляют в пищу. У них есть даже особое наименование для такой еды — «мясо, растущее на земле».

У одного шатра стояли длинные кормушки. Насыпанная в них манна выглядела очень аппетитно, но овцы никак не давали сфотографировать ее, обступив корыта и заслоняя их своими головами.

Нас усадили в тени шатра, на ветерке. В первую очередь угощали гостей, потом уже своих. Насытившись, мы произносили традиционное слово «дайме», что означает примерно «сыт, спасибо», а хозяин отвечал: «сахтен» — вроде нашего «пожалуйста, кушайте на здоровье». После этого совершали омовение рук с мылом. Нам подали новое, прибереженное для гостей полотенце. Далее предлагалось выпить холодной воды. И наконец, нас опять обносили звонкими чашечками бедуинского кофе.

Распрощавшись с хозяевами, мы отправились на юго-запад и очень скоро выехали на дорогу. К посту Джебель-Теннф. Как и на северном отрезке тракта, по самой дороге почти никто не ездит, но сотни следов исчертили равнину справа и слева. Поверхность ее сложена рыхлым песчаным материалом, который, можно сказать, только и ждет, чтоб нарушилась тонкая связующая пленка почвы, и песок смог бы нестись по ветру, образуя миниатюрные барханчики, кучевые пески, бугры, или тонким слоем заносить щебнистую равнину. И вот на эти-то места набрасывается «собака пустыни», как называют бедуины неприхотливую пустынную осочку, которая своими корневищами скрепляет движущийся песок. Теперь начнется новый этап в жизни растительного покрова. Ранее песчаная почва была скреплена мятликом. Потом мятлик отмер и песок засыпал его дернинки. Поверх них, на еще подвижном песке, стала селиться пустынная осочка, закрепляя и защищая песок от дальнейшего перевевания.

На заставе начальник показал нам на карте место, до которого сможет дать проводников. Это пограничный столб на стыке Сирии, Ирака и Иордании. Там солдаты укажут нам дорогу в Зелаф, а сами поедут выполнять свои прямые обязанности — осматривать границу и попутно добывать газелей.

Покатив вслед за военным джипом, держась «на расстоянии пыли», мы пересекали вади, плоские участки кремневой пустыни и песчаные участки, поросшие не только осочкой, но и полынью. По-видимому, скот здесь не пасут, и полынь разрослась крупными кустами.

Граница трех государств. На большой куче камней сидят два грифа. Они взлетели при нашем приближении, и когда мы остановились у пограничного монумента, птицы поднялись уже высоко и парили, описывая круги.

Отсюда наш путь лежал вдоль границы с Иорданией. Дорога проходит будто по линейке, ездят по ней редко и она не разбита. Через каждые два километра пограничные знаки. Нередко автомобильную колею пересекают поперек и под углом свежие верблюжьи тропы. Бедуины не соблюдают государственных границ. Условность границ всегда была наглядна на нашем пути. Еще более четко это выявилось в урочище Ргабра-Марфиаа. Некогда здесь были сооружены огромные валы для сбора дождевых вод, которые скапливались перед валами, образуя гигантский бассейн. Трудно без археологов определить время его возникновения. Ясно лишь, что заброшен он давно. Без сомнения, этот водоем служил источником влаги для многих тысяч кочевников. Еще не стертые временем старинные тропы подходят сюда со стороны Сирии и Иордании. И по сей день набирается вода в этом древнем резервуаре. Но ее мало, она уходит через промоину, успевая, однако, увлажнить почву настолько, что до конца лета тут зеленеют травы.

Около двух часов дня въехали в ворота крепости Зелаф. Пока чинили машину, я в сопровождении одного из солдат отправился на экскурсию. По петляющей среди крупных глыб тропинке мы спустились к колодцу на склоне вади. В этом году он сильно оскудел, так как воды по руслу шло очень мало, и она не пополнила запасы водоносных горизонтов. Возле колодца огород, где повар выращивал лук, редиску, репу, огурцы, чтобы хоть немного скрасить однообразный казенный рацион. Солдат рассказал, что в некоторые годы воды бывает очень много и она стоит по нескольку месяцев. Если бы здесь были постоянные жители, они бы обязательно развели сады. В этой вади мы нашли перовскию — кустарник, который обычно встречается на местах с близкими пресными грунтовыми водами. Мы видели его только в Хауране и Джебель-Друзе. Пройдя еще немного, заметили несколько участков, вытянутых вдоль склонов, на которых были убраны камни. Возможно, это остатки террас, когда-то возделанных.

Ночевали мы на крутом склоне вади, близ озерца, где на гребне высокого берега стояли шатры бедуинов, едва отличимые от черных скал. Было еще по-ночному темно, когда замелькали отсветы огня на блестящих базальтовых глыбах. Рано-рано поднялись женщины в бедуинском стойбище, и на заре потянулись дымки над шатрами навстречу восходящему солнцу. Поднялись и мы.

На увлажненных илистых берегах возле воды нашли зеленеющие лужайки и собрали несколько видов растений, раньше не встречавшихся: ситник, медвежье ухо, аистник, злаки, цветущие крестоцветные, зонтичные, губоцветные и крохотный ромашник. Это то самое растеньице, из которого готовится целебный напиток бу-нич. Им угощал меня в Дамаске доктор Тая.

…Второй день едем по спекшейся на солнце почти безжизненной стране. И вдруг озерцо в долине, несколько деревцев инжира и граната, участок пашни с реденькой и низкорослой пшеницей. Обломки базальта убраны, под ними хорошая почва. Проведен даже арычок. Это Вади-Рсери.

Владелец крохотного оазиса — бедуин Аид-Альхлейф-Шериф. Он сеет немного пшеницы, и если выпадают дожди, то урожая хватает на всю семью: жену, трех дочерей и двух сыновей. У него три верблюда, десять овец, три осла. Вокруг хорошие пастбища. Даже в засушливый год можно найти корм — грекче. Если пшеница не уродилась, бедуин продает сыр, шерсть и покупает зерно.

Я спросил, почему он не возьмет участок где-нибудь в Джезире. Ведь теперь правительство дает землю в кредит, и если он будет возделывать ее в течение пяти лет, то земля станет его собственностью. На это бедуин ответил:

— Здесь я свободен. Я не плачу налогов, и меня не возьмут в солдаты. А там я потеряю свободу.

По пути нам попадаются остатки строений, следы полей, окруженных оградами из базальта. Лишь некоторые из развалин нанесены на карту и имеют названия. Ясно, здесь когда-то обитал человек, может быть, так же, как этот бедуин из Вади-Рсери. Вдали небольшие группы верблюдов. Значит, и там, где-то в стороне, не видные нам, ютятся свободные от налога и обязанностей бедуины.

Дорога входит в ущелье. Мы часто останавливаемся, чтобы освободить колею от свалившихся со склонов крупных камней. Крутой подъем приводит в Ршейди — самое крайнее селение друзов на восточном склоне Джебель-Друза. Здесь сомкнулось разветвленное кольцо, а вернее, сеть наших маршрутов, охвативших всю страну.

Первый же встреченный житель приглашает нас в свой дом. Поднимаемся по ступенькам в большой квадратный зал. Пол сложен из больших, гладких от времени плит. В красном углу — старинная ступка и жаровня для кофейных зерен. Каменные скамьи вдоль стен застланы коврами. Полумрак…

По обе стороны дороги тянутся посевы или залежи, вся земля распахана. Пустыня отступила перед человеком. С вершин хребта я оглядываюсь назад, на черную равнину каменной страны реджем. Не так давно, минувшей осенью, с этой самой точки я смотрел вдаль, стараясь представить, что за мир расстилается внизу и исчезает в сизой мгле на горизонте.

Появился первый прозрачный ручеек, бегущий с гор, а ниже его — зеленеющие поля. Промелькнул белый чистенький поселок, весь в юных тополях.

Мы прошли по суровой земле, одетой лавовым панцирем. Пройдет немного лет, дадут люди воду и этому краю, и базальты вулканической страны откроют свое плодородие растениям. Там, где была бесплодная пустыня, новый путешественник увидит зеленеющие нивы, розовые абрикосы в гуще садов и тяжелые гроздья на виноградных лозах.

Как только мы выехали на асфальт, прямой линией убегающий вдаль, в сердце закралась обычная грусть: как жаль, что окончилось и это путешествие. Надолго запомнится нам жизнь бедуинов в их шерстяных шатрах, всегда открытых на восток, их горький кофе и сладкий чай, шершавые от пустынных ветров руки и улыбчивые лица, строгая одежда и ласковые черные глаза.