По южным странам

Мангрова

Гранитная дуга набережной залива Ботафогу обрамляет с моря авениду Бейра-Мар. Южным концом набережная упирается в Пан-де-Асукар. На ее вершину поднимаются туристы, чтобы выполнить налагаемую на них обязанность — полюбоваться Рио-де-Жанейро. С высоты трехсот метров город виден прекрасно.

Посмотришь в противоположную сторону — там за двумя островами, Папа и Мама, открывается беспредельный океан. А на севере, в глубине бухты Гуанабары, за искусственным полуостровом аэродрома, за центральным рынком и причалами порта город сходит на нет. Там уже нет больших светлых зданий и пятен зелени на площадях и бульварах. Все приобретает коричневую окраску и затушевывается сизой дымкой. В бинокль еще можно видеть, как гористая перемычка, отделяющая бухту от океана, соединяется с лесистым берегом. Сегодня нам предстоит ознакомиться в глубине Гуанабары с мангровой — особым прибрежным, вернее прибрежно-водным, типом тропического леса.

Набережная затенена великолепными фикусами. Их кроны почти не пропускают солнца, а корни выступают на поверхность земли и, извиваясь, отходят далеко от ствола, создавая прочную опору всему дереву.

После этой набережной, где по четырем асфальтовым полотнам в одном направлении машины мчатся со скоростью не менее шестидесяти километров, попадаем в узкие улочки и переулки старого Рио. Здесь сразу езда почти шагом. На короткое время вырываемся на широкую улицу по берегу канала, обсаженного молодыми королевскими пальмами, потом сворачиваем в сторону и попадаем в заводской район города. Глухие кирпичные стены складов, закопченные бетонные корпуса фабрик и заводов и деревянные леса еще не осуществленных построек. Послевоенная «конъюнктура», прекратившая возведение небоскребов в центре, приостановила и постройку новых заводов. На расчерченных фундаментами участках уже успели вырасти вездесущие сорные геликонии (Heliconia angustifolia, Н. brasiliensis, семейство банановых) и кое-где сохранились еще не срубленные кокосовые пальмы.

После конечной остановки автобуса асфальтовая мостовая обрывается, и наш автомобиль начинает стучать рессорами, прыгать на ухабах и скрести дифером по земле в глубоких колеях. По пути иногда попадаются огороженные колючей проволокой участки частных владений, но они исчезают, когда дорога вступает на невысокую насыпь, вдоль которой тянутся непроточные канавы, заросшие болотными вроде нашей осоки и камыша растениями.

Справа на заболоченной равнине скопились в полнейшем беспорядке фавеллы — жилища рабочего и безработного люда. Эта низина не разгорожена колючей изгородью, она никому не принадлежит. Можно поражаться изобретательности обитателей этого не упомянутого в путеводителе района «сидаде маравильоза». Голь на выдумки хитра. Из чего только ни построены дома: из досок, ящиков, бензиновых бидонов, кусков фанеры, волнистого железа, автобусных кузовов.

Колеса вязнут в сыром песке, хрустят под ними выброшенные морем раковины моллюсков. Еще несколько десятков метров, и приходится выйти из автомобиля, чтобы он не застрял на прибрежной вязкой и илистой, покрытой слоем разлагающихся водорослей, каемке берега мелководного залива. Мы у цели. В заливе, в пятистах — шестистах метрах от берега, виден островок, окаймленный низкими деревьями. Ветви их не то растут из воды, не то погружены в нее концами, образуя густые заросли. Это и есть мангрова.

Нас ожидает моторная лодка, принадлежащая институту Освальдо Круна. Ведет ее лаборант обезьянника, находящегося на островке. Нас бурно встречает несколько десятков обезьян. Они отлично знают, что, когда стучит мотор, приезжают люди и привозят пищу.

В первую очередь обезьяны бросились, конечно, к знакомому им лаборанту, а потом уже стали осаждать и нас. У некоторых обезьянок были малыши. Они не расставались с матерями, уморительно сидя у них на спине, а некоторые, крепко уцепившись за шкуру матери, висели у нее под шеей и грудью. На многих обезьянах виднелись рубцы от разрезов и еще свежие, недавно зашитые раны. Это результаты опытов, которые производят сотрудники Медико-биологического института.

Раньше на острове росли бананы и некоторые плодовые деревья, но вскоре после организации обезьянника мартышки завели такие порядки, что от бананов и других плодовых не осталось и следа, на их месте разрослись дикие деревья и кустарники. Вначале продукты пытались хранить в маленьком домике-лаборатории, но вскоре пришлось отказаться от этого, потому что обезьяны, выломав кусок стены или крыши, все разворовывали.

В тропических странах обезьяны пожирают и портят огромное количество плодов. В районах плантаций они представляют серьезную угрозу для урожая, иногда даже более страшную, чем саранча в странах Передней Азии.

Чтобы пробраться к чаще низкорослого леса, нам пришлось сперва пройти довольно широкую полосу хруставшей под ногами почвы, покрытой вспученной корочкой с белыми выцветами соли. На ней разреженно росли низенькие безлиственные растеньица с сочным буровато-зеленым членистым стеблем. Мы узнали в нем старого знакомого. Это был солерос (Salicornia Gaudihaudiana, семейство маревых), внешне мало отличающийся от травянистого солероса (S. herbacea), обычного у нас на морских побережьях, берегах соленых озер и мокрых солончаках в пустынях. У обоих видов, так далеко растущих один от другого, сходные условия жизни (обилие солей в почве и близкий к поверхности уровень засоленных грунтовых вод) определяют и сходство их внешнего облика.

Далее шла узкая полоса, где на почти обнаженной почве были разбросаны низкие распластанные кусты альгодан-да-прайя (Hibiscus tiliaceus, семейство мальвовых), ближайшего родственника известного волокнистого растения кенафа (Hibiscus cannabinus). Сопровождавший нас ботаник доктор Кастро рассказал любопытную подробность об этом кустарнике. По краю мангровы, на засоленной и заливаемой морской водой почве, альгодан-да-прайя растет низким стелющимся кустарником, а если его пересадить на хорошую почву, он развивает большой ствол и образует дерево до пятнадцати — двадцати метров высоты. В Рио нередко можно встретить это декоративное дерево, отличающееся густой кроной и крупными цветками, как у мальвы.

Воды океана достигают этой полосы лишь во время высокого прилива. Вначале почва была только сырой, после нескольких шагов мы оставляли мокрый расплывчатый след, а еще дальше башмаки отрывались от липкого ила с чавканьем. Вдруг под тонким слоем заиленной воды показались дыхательные корни сиририты (Laguncularia racemosa, семейство комбретовых). Хотя теперь было ясно, что скоро придется засучивать брюки (снимать ботинки было поздно, в них уже хлюпала вода), мы не могли удержаться, чтобы не рассмотреть получше это удивительное растение, приспособленное к жизни в полосе прилива и отлива.

Это невысокое, сильно ветвящееся почти от земли, похожее на куст деревце высотой пять-шесть метров. Листья его ничем не замечательны, они овальной формы, кожистые, блестящие. Цветков уже не было, а мелкие, еще незрелые плоско-овальные плоды сидели на коротких плодоножках у основания листьев. Дыхательные корни сиририты построены из особой ноздреватой ткани, улавливающей воздух из атмосферы. Растение «дышит» посредством этих удивительных корней, так как в илистой, пропитанной соленой океанской водой почве мангровы нет кислорода, необходимого для Ясизни растений.

Заросль становилась все гуще, и мы с трудом добрались до полосы, где обладательница дыхательных корней растет вперемежку с сириубой (Avicennia nitida, семейство вербеновых). В отличие от сиририты сириуба — невысокое деревце с одним стволом, ветвящимся в двух-трех метрах от земли. Грязь стала заметно глубже, и двигаться дальше мы не смогли, а когда выбрались на сухое место, то старались не глядеть на свою обувь и брюки.

Доктор Кастро пригласил нас осмотреть мангрову со стороны моря. Обезьяны уже не проявляли к нам интереса, и мы без проводов уселись в моторку.

Внешнюю полосу мангровых зарослей образует манге (Rhizophora mangle, семейство ризофоровых), тоже интереснейшее растение с приспособлениями уже совсем иного рода. У него ходульные корни и живородящие плоды. В пору прилива ветви опущены в воду, купы кустов как бы плавают на воде, но если едешь во время отлива, то издали замечаешь, что кроны аккуратно подровнены снизу на всем протяжении — это работа прилива. И вот под нависающим теперь над водой пологом видны сходящиеся вместе по четыре-пять и больше наклоненные нетолстые корни-подпорки. От места их соединения начинается собственно ствол манге, увенчанный ветвистой кроной, которая вплотную смыкается с соседней. Дерево таким образом стоит на ходулях, поднимающих его крону несколько выше уровня воды во время прилива.

Мангровы образуются в местах, где нет сильного прибоя, обычно в глубине бухт и заливов. Поскольку приливо-отливные движения воды обладают все же достаточной размывающей силой, у манге, принимающих на себя, так сказать, основной удар, развились эти ходули. Их роль — удерживать растение в зыбком илистом грунте в полосе приливной волны.

Вторая любопытная особенность — живородящие плоды. Плод еще на материнском растении развивает корни и первые листочки. Центр тяжести выросшего до 35–40 сантиметров тяжелого плода находится в его нижней, заостренной части. Плод в это время принимает форму чуть-чуть закрученной спирали. Оторвавшись от дерева, он падает отвесно в воду, ввинчивается в топкий ил и быстро укореняется. Теперь его уже никуда не отнесет морская волна или отливное течение. Юные растения будут жить в той полосе побережья, где жили их предки.

Молодое деревце, поднявшись над водой на двух-трех корнях-ходулях, развивает постепенно пышную крону и по мере роста и утолщения ствола выпускает в нижней его части новые корни. Некоторое время они выполняют роль дыхательных корней, далее же, достигнув дна, упрочиваются в нем и служат дополнительной опорой деревцу.

Во время отлива мы подъезжали в разных местах «обезьяньего» островка к зарослям основного дерева мангровы. Повсюду ходульные корни манге так сильно переплелись, что представляли совершенно непреодолимую преграду.

Осмотрев мангрову на островке, мы отправились в конец бухты, к мангровым зарослям на берегу материка. Картина там была точно такая же. Собрав образцы дыхательных и ходульных корней, плоды манге и других деревьев, усталые и перепачканные, но вполне удовлетворенные, мы вернулись после заката солнца на берег.

Нам очень хотелось привезти с собой живые, начавшие прорастать плоды манге, которых ни в одном из ботанических садов мира нет. Однако довезти до Ленинграда плоды этого удивительного растения не удалось. Они жили в сосуде с водой около месяца, но в конце концов погибли.