По южным странам

Библейская река

Евфрат… Эта река упоминается на глиняных табличках, на пергаментах и папирусах, в Библии, в сочинениях древних историков и географов.

Местные жители называют свою реку коротко — Фрат. В литературном арабском языке это слово звучит длиннее — Аль-Фурат, но если вы произнесете его так, как написано на карте, вас не сразу поймут.

Евфрат пересекает Сирию с северо-запада на юго-восток, от подножия хребта Тавра на границе с Турцией до границы с Ираком ниже города Абу-Кемаля. В пределах Сирии он течет в глубокой и широкой долине, врезаясь зеленой лентой в серые и желтые краски пустынь.

Оазис Евфрата самый большой в Сирии. Следующий за ним — Дамасская Гута.

Первый раз мы отправились на Евфрат поздней осенью. Тотчас за последними домами Халеба дорога прорезает поля. На пологих склонах стройными рядами растут молодые деревца. Корявые ветки инжира уже без листьев выделяются среди одетых густой листвой вечнозеленых олив. На невысоких кустах винограда еще трепещут побуревшие и сморщенные листочки. Это зона «плодородного полумесяца». Осадков здесь достаточно, чтобы получать устойчивые урожаи без орошения.

За полосой садов, примыкающих к городу (ее ширина пять-шесть километров), идут уже одни только поля. Изредка встречаются пастбищные участки — скалистые склоны, которые не берет соха.

За деревней Эль-Баб почвы становятся более светлыми, рельеф плоскоравнинным. Ощущается недостаток влаги. Вскоре встречаем старый, заброшенный кяриз. Смотровые колодцы обрушились, конусы выброшенной земли оплыли. В одном из колодцев выросло деревце инжира, в другом пышно разросся нежнолистный папоротник скребница. Обычно этот папоротник растет в лесах. А может быть, неподалеку и были леса?

На богарных полях розовеет интересное растение — шафран. Распространенный в Средиземноморье, он идет в рост с осени и быстро выбрасывает цветки. Местное население считает, что, как только он зацветет, пора начинать сеять пшеницу. Но земля еще очень сухая, хотя на пастбищных склонах уже появились коротенькие зеленые листочки мятлика. Можно предполагать, что эти растения улавливают конденсационную влагу.

Возле деревушки Дадат дорога пересекает самую настоящую речку с живой, журчащей по гальке струей. Она начинается в горах, за пределами Сирии, и доносит свои воды до Евфрата. Называется речка Суджур. Это тюркское слово и значит оно «текущая вода» (здесь живут главным образом курды, а их язык близок группе тюркских языков).

Надпойменная терраса Евфрата сплошь возделана, орошена и засевается почти исключительно хлопчатником на плодородных, богатых гумусом почвах.

В пойме тоже почти все распахано, но кое-где на песках и галечниках, на мало пригодных для возделывания участках встречаются жалкие остатки тугайных лесов из евфратского тополя и тамарисков. Тополь нещадно рубят, и все-таки он ухитряется вырастать снова, пуская поросль от пней. Но как только стволик достигает размеров жерди, едва пригодной для какой-нибудь хозяйственной постройки или на дрова, его сейчас же срубают. Высота деревцев в таком лесу всего три-четыре метра. Еще более безжалостно обрубают тамариск.

На севере — вершины гор, скрытые тучами. Это Тавр. Но арабы и курды называют его Торос.

В начале четвертичного периода Евфрат был мощной водной артерией. В ту пору он отложил большую толщу галечников, прочно затем сцементированных и превратившихся в конгломераты. Это верхняя терраса. На ее поверхности уже успели сформироваться почвы зонального типа, то есть такие же, как на водоразделах с коренными породами.

Ниже расположена терраса более позднего периода, когда река, потеряв былую силу, отлагала мелкоземистый материал. В этих отложениях встречаются прослои гальки, но она гораздо мельче, чем в конгломератах. Относительно молодые почвы еще не обрели всех зональных черт почв водоразделов, однако близки к ним. Очень характерны на поверхности или на незначительной глубине толстые гипсовые прослои. Если они оказываются наверху, то образуют своеобразные панцири — гипсовые коры.

Обе террасы в местностях, получающих более двухсот миллиметров осадков, сплошь распахиваются под пшеницу и ячмень. В районах с количеством осадков в сто — сто пятьдесят миллиметров пашни расположены только в пониженных местах, получающих дополнительное увлажнение от стока дождевых вод с водоразделов. Сами водоразделы используются лишь как пастбища. Наконец там, где осадков выпадает еще меньше, все земли служат пастбищами. Это пустыни с растительностью из засухоустойчивых полукустарников: полыни, солянок, саксаульника, ахиллеи, а также низкорослого мятлика и пустынной осочки.

Ниже расположена надпойменная терраса, сложенная молодыми аллювиальными почвами. Она на четыре — шесть метров возвышается над поймой и во время разлива реки затопляется. С давних времен эти земли распахиваются и орошаются. Здесь особые, окультуренные почвы, отличающиеся высоким плодородием. На протяжении тысячелетий они беспрерывно распахивались и орошались, получали удобрения, их поверхность разравнивалась.

Еще ниже лежит пойма. Она регулярно заливается паводковыми водами. А у Евфрата, кстати, два паводка в году: один, незначительный, в период с декабря по февраль, когда идут дожди, и второй, большой паводок, в апреле — мае, когда тают снега на Тавре. В пойме освоены только быстро обсыхающие гривы и другие повышенные места, которые если и заливаются, то не надолго. На остальной площади — тополевые и тамарисковые тугаи, участки заболоченных тростниковых зарослей и кое-где солончаков. Такова грубая схема долины Евфрата.

В плодородной долине Евфрата поражает отсутствие садов и древесных насаждений. А между тем самая доходная в этих краях культура — тополь, который широко используется в строительстве. Пятилетний ствол тополя стоит пять фунтов, десятилетний — пятнадцать. Из-за отсутствия лесов цены на древесину здесь очень высоки.

Нынешние поля сильно заросли сорняками. А по старинному обычаю, феллах обязан был выпалывать сорняки. В одном дошедшем до нас юридическом документе говорилось: «Некто арендовал поле у ближнего и не хочет полоть и говорил ему (владельцу): какое тебе дело до этого, раз я даю тебе арендную плату? Его не слушают, ибо тот может возразить: «Завтра ты уйдешь, и поле будет давать мне сорные травы».

В древности в долине Евфрата возделывались главным образом пшеница и ячмень. Избыток хлеба отправляли вниз по реке в Селевкию, а также вверх, в Малую Азию, вьюками грузили в Антиохию и далее на морское побережье, откуда вывозили в Европу для римской армии.

Как не похож евфратский оазис на среднеазиатские оазисы на Аму-Дарье, Зеравшане и Сыр-Дарье! У нас все поля вдоль арыков и по межам обсажены тутовыми деревьями, повсюду множество садов, древонасаждений. В гуще платанов, тополей, карагачей прячутся селения и города. Долина Евфрата кажется оголенной. Ведь здешние земледельцы лишь кратковременные арендаторы, и им невыгодно тратить усилия на выращивание дерева, доход с которого достанется другому. Кроме того, срок аренды небольшой, пять — семь лет. За это время не успеет вырасти хорошее дерево. Между тем природные условия на Евфрате с его субтропическим климатом при безморозной зиме куда благоприятнее, чем в Средней Азии.

Покинув Евфрат у древнего Кархемиша, мы повернули на запад. Дорога все дальше отклоняется от реки и идет среди полей, подготовленных к посеву. На редких скалистых участках сохранилось несколько видов растений, не уничтоженных скотом. Это трагаканты (очень колючие) и некоторые виды из семейства губоцветных: шалфей, чабрец, зизифора (все они с сильным запахом). И те и другие используются человеком. Трагаканты дают камеди, находящие применение в текстильной промышленности, а губоцветные содержат ароматические вещества.

В античное время всякого рода благовония были в большом ходу, и Сирия вывозила на Запад ароматические масла. Даже сейчас еще на базарах Дамаска, Халеба, Дейр-эз-Зора можно встретить стариков, торгующих разноцветными маслами. Такие продавцы всегда окружены кучкой женщин, и только этим можно оправдать мой промах. Ведь я не привез из классической страны бальзамов и ароматических елеев ни одного пузырька этих экзотических веществ. Не мог я нарушить неписаное правило: не годится мужчине, тем более иноверцу, толкаться среди женщин.

Впрочем, может быть, не стоит печалиться. Говорят, что эти торгаши подмешивают лишь чуть-чуть натуральных масел к тем химическим средствам, которые выпускает современная парфюмерная промышленность, и, кроме того, вкусы сирийских дам могли бы не разделить мои соотечественницы. В этом я убедился, когда привез с собой кусок ароматического мыла. Дома мне его отдали в полное распоряжение, однако я не рискнул им воспользоваться.

Километрах в тридцати от Евфрата мы натолкнулись на ручеек кристально чистой воды. Оказалось, что он вытекает из античного фоггара. Конические, сильно размытые кучки земли цепочкой уходили вдаль. Все кау-кабы обрушились, но вода нашла себе путь под землей. По-видимому, раньше здесь было селение, и воды хватало не только для питья, но и для орошения. Потом люди ушли, нечищенный фоггар стал иссякать и превратился в ручеек.

Чем ближе к Дейр-эз-Зору, тем оживленнее движение на тракте, больше собранного хлопка на полях, чаще встречаются бедуинские шатры. Бедуины подтягивают свои стада к городу, чтобы по мосту перегнать их на низкий левый берег и пасти скот на жнивах и в тростниковых зарослях. Правда, тростник огрубел к осени, но при бескормице и этот корм — благо. Здесь же стада, которые паслись в пустыне весной и летом. Они принадлежат владельцам, обитающим в северной части Сирии, в Джезире. Пастухи отгоняют скот туда на осень и начало зимы.

Дейр-эз-Зор — нетитулованная столица бедуинов — расположен на правом берегу Евфрата, на бойком месте. С левым берегом, откуда начинаются дороги во все концы Джезиры, город соединен мостом, единственным на протяжении многих сотен километров. Через мост день и ночь идут караваны, грузовики, стада овец. И вся эта лавина на какое-то время останавливается в городе.

Европейские костюмы здесь редки, однако у многих женщин открыты лица, и часто они без татуировки. Женщины с севера, из Джезиры, в пестрых, преимущественно красных аббе. Под аббе в узлах на спине путешествуют на базар младенцы. Женщины с юга, из хамада, в черных одеяниях. Они высоки ростом, держатся прямо, корзины или сосуды носят на голове. Торговцы мясом на базаре одеты в алые тобы[8]. Это традиция. Но можно встретить молодого торговца, презревшего обычай отцов, в узких брючках и клетчатой ковбойке. Оживленно беседуя, идут не торопясь в безукоризненно белых головных уборах статные бедуины. Встречаются горожанки в черных балахонах. Лица скрыты черной кисеей. Если она не густая, вы убеждаетесь, что женщины молоды, красивы и любопытны.

Летом сотни двуколок, автомобилей, верблюдов везут в город помидоры, и тогда красный цвет тобов мясников и аббе джезирейских женщин теряется в помидорном разливе.

Огромный короб перца мерно покачивается на спине ишака. Ишак плетется понуро и не хочет прибавить шагу, хотя уже давно неистово гудит шевроле, а хозяин с криком стучит палкой по облезлой репице. Достается ишакам и от женщин, привозящих в Дейр-эз-Зор курак (высохшие стебли хлопчатника) на топливо. Ишаки — универсальный транспорт. И управление ими несложное, ни узды, ни стремян. Удар палкой, укол шила, а иной раз достаточно только прикрикнуть.

Дорога с базара ведет на мост через рукав Евфрата. На каменных быках сохранились выступы, на которые раньше опирались деревянные стропила. Быки сделаны добротно, поэтому при реконструкции ограничились лишь тем, что положили поверх бетонные балки. Мост стал шире. Восемь устоев при ширине протока всего в семьдесят — восемьдесят метров. Запрудив воду, создали перепад, и тихий Евфрат бурлит здесь стремниной. Внизу, на камнях, без устали прыгает трясогузка. Она выбрала удачное место, куда сбрасывают мусор, работы у нее много, ведь мухи тут не переводятся.

По мосту движутся грузовики с хлопком, выращенным по ту сторону Евфрата. «Белому золоту» предстоит совершить немалый путь до Халеба, а может быть, оно пойдет и дальше — в Латакию и за рубеж.

Шумит вода под мостом, а чуть ниже течение такое медленное, что не может вращать науры. Воду здесь поднимают на поля дулабами, которые приводятся в движение лошадьми.

На набережной шумят пальмы. В чайной посетители важно и медлительно играют в домино и очень оживленно в карты. Мальчуган лет восьми истошно кричит: «Мое!», обнося желающих ледяной водой. Газетчики носят газеты не в сумке, а в открытой папке и держат на согнутой руке перед собой. Мальчик лет пятнадцати раздает всем какие-то бумажки. Оказывается, это выборные прокламации.

Над городом висит пыль. Раньше времени зажигаются фары, освещая витрины лавчонок.

На набережной малого рукава Евфрата гостиница в стиле модерн на месте снесенных домов, от которых сохранились лишь стены, примыкающие к старинным постройкам. С балкона отличный вид на реку, аллеи пальм и набережную. Вдоль набережной двухэтажные старинные торговые дома. В нижнем этаже лавки, мастерские, жилые комнаты наверху. Туда ведет каменная лестница прямо с тротуара. Над плоскими крышами виден минарет, к верхушке которого протянута антенна. Над решеткой верхней площадки блестит алюминиевый рупор мощного репродуктора. И сюда уже проник радиомуэдзин.

На следующее утро пыльная мгла одела все небо. К полудню уже невозможно разглядеть Евфрат. Не только небо, а весь воздух стал оранжево-красным. На улице, как в театре теней, возникают неясные силуэты. В чайной зажжены все лампы, а за окном — будто зарево далекого пожара. Старики, которых мы расспрашивали через переводчика, говорят, что такое случается часто и чаще всего в это время года. Пройдет полоса мглы, сразу станет холодно и выпадет дождь. Три года назад подобная погода стояла три дня, да и в этом году уже был такой день в самую знойную пору лета.

На улице все спокойно. Не колыхнется трепетная крона пальм, не шевельнутся листья евфратского тополя, дрожащего всегда, как наша осина (кстати, Иуда повесился, вероятно, именно на евфратском тополе. Откуда здесь быть осине?). На все вокруг садится серо-желтая пыль. Мальчишки рисуют и пишут на лимузинах. Наши костюмы тоже покрыты этой тончайшей пудрой пустыни. Машины идут с зажженными фарами и непрерывными гудками издалека оповещают о своем приближении. Часам к трем воздух становится желтым и таким остается до захода. Тускло горят уличные фонари.

А утром ярко сияло солнце и небо было, как всегда, голубое. Прогноз стариков оправдался наполовину: дождя не было, но лужицы на политых водою мостовых покрылись тонким слоем льда.

Асфальтированное шоссе Халеб — Абу-Кемаль заканчивается вскоре за Дейр-эз-Зором. Дальше едем десятки километров по гипсовой плите — обнаженным ветром древним озерным отложениям гипса. Дорога разбита. Белая гипсовая пыль из-под колес стелется туманом, и ветер отгоняет ее в сторону.

Абу-Кемаль уже близко. Виднеется левый высокий берег Евфрата, темная зелень садов и рощ оазиса, но сам город скрыт тучами пыли. Вот наконец и главная улица, асфальт, сети проводов на столбах, смесь старинных и современных домов. Мечеть. Голос муэдзина слабо доносится с минарета. Его перебивают бойкие мелодии иракских песен из чьего-то приемника.

Чудесный мраморный дворик в гостинице. Два фонтана. Несколько пальм. Еще молодые, не дотянулись до крыши. Много иракских ковров, один краше другого. В номере темно и холодно. Переводчик долго объясняется с хозяином и наконец заставляет его принести другую лампочку. Она вдвое ярче прежней, и мы приступаем к работе.

Вблизи Абу-Кемаля за урочищем Телль-Харири находится замечательный археологический памятник пятитысячелетней культуры — раскопки города Мари, столицы государства, носившего это же имя. Оно существовало в третьем и начале второго тысячелетия до нашей эры. Территория государства Мари простиралась до берегов Персидского залива. Столицу населяли шумеры. Не один раз Мари захватывали и разрушали завоеватели. В начале второго тысячелетия до нашей эры вавилонский царь Хаммураби дважды разрушал город. После этого Мари потерял свое значение. Некоторое время он служил местом остановки караванов, но постепенно город стали забывать, и ветер пустыни занес его песком.

В 1933–1936 годах холм Телль-Харири впервые раскопал французский археолог Андре Парро, и мир узнал об одной из древнейших цивилизаций. Основным источником сведений был богатейший архив документов, написанных на глиняных табличках. В 1954 году вместе с А. Парро раскопки продолжили Ж. Брюссон и П. Жомен. Были найдены новые каменные книги девятнадцатого века до нашей эры — мраморные доски, исписанные с обеих сторон религиозными текстами. В дворцах Нини-Заза, Шамаш и в особенно богатом Зимрилиме раскопали множество статуй, стенных росписей, керамических сосудов, статуэток, печатей и т. п. Часть этих находок можно видеть в музеях Дамаска и Халеба, но большинство их вывезено во Францию. Замечательно скульптурное изображение богини плодородия в человеческий рост, изваянное из белого известняка. Это роскошно одетая женщина, обнаженные руки ее украшены браслетами, шея — перламутровым ожерельем, на голове сложный убор. Богиня держит сосуд, из которого струится вода, ниспадая на ее богато убранное платье. На губах спокойная улыбка.

Обращает на себя внимание бронзовый лев с неправдоподобным для хищного зверя добрым выражением. В то же время он будто готовится прыгнуть. Высокой выразительности достиг безымянный скульптор середины третьего тысячелетия до нашей эры в изображении Иди-Нарума (это имя было написано на правом плече фигуры). Мужчина сложил руки, символизируя почтение и в то же время силу, голова чуть наклонена, губы сжаты, но на них заметна саркастическая усмешка. Особенно запоминаются необычные мраморные статуи с огромными нефритовыми черными глазами, бровями, бородами у мужских и сложными прическами у женских фигур.

…На улицах Абу-Кемаля высокие, стройные женщины несут на головах- воду в танаках — жестяных бидонах из-под бензина. У мужчин, у мальчиков высокий и широкий, несколько прямоугольный лоб, крупные прямые носы. У них совсем иной облик, чем у бедуинов Сирийской пустыни. И у всех огромные глаза. Так и прошел этот человеческий тип через пять тысячелетий — от статуй Телль-Харири до наших дней.

Держим путь на север, чтобы осмотреть пастбища и колодцы обширной области между Евфратом и Тигром. Эта область издавна носит имя Джезира, что по-арабски значит «междуречье».

Бедные потравленные мятликовые пастбища на пылеватых почвах средней террасы Евфрата, который в прошлом сливался здесь с Хабуром в один мощный поток. На поверхности много мелкой речной гальки, большую площадь занимают гипсовые коры. Рельеф исключительно равнинный, и редкие неглубоко врезанные вади не нарушают однообразия этого плоского плато.

В первом колодце Бир-аз-Зерраб (глубина тридцать восемь метров) вода соленая и годится только для скота. Нет питьевой воды и в деревушке Кариад-Саба-Арбаин. В переводе это название значит «деревня сорока семи». Однако здесь всего четыре дома. Воду сюда возят на ишаках из Хабура за восемь километров. Недавно поблизости, на глубине ста восьмидесяти метров нашли воду, но она оказалась горькой, и буровую скважину закрыли.

Пыль закрывает горизонт. Вдали гуляют смерчи, однако они не поднимаются так высоко, как в пустынях Средней Азии. Пыль клубится на тех участках, где на поверхность выходят гипсовые коры.

У мельницы, спасаясь от ветра, сбились в кучу верблюды. Их хозяева ждут свежей муки. Пришли они, вероятно, издалека. Мельницы здесь встречаются очень редко. Колодец принадлежит владельцу мельницы. Вода в нем затхлая, так как, кроме мельника, ее никто не берет. А ведь если колодцем мало пользуются, вода в нем всегда загнивает.

Широкая плоская лощина. На дне ее стоят лужи мутной воды. Окружающая равнина в нежной зелени молодой осочки и мятлика, успевших отрасти после недавних дождей. Однако господствует здесь полынь, к ней примешивается колючая ноэа и кеурек. Все это типичные пустынные полукустарники. Их объедают овцы, а кочевники употребляют на топливо. На равнине расставлены полуметровые стожки из выдернутых кустов. Задерживаемся, чтобы взять пробы воды, собрать растения и выяснить, насколько промокла почва. Невдалеке шатер. Вскоре оттуда нам навстречу выходит бедуин. Это он ведет заготовку топлива. У него есть особый инструмент, не то удлиненная мотыга, не то укороченная кирка. Одним ударом корень подрубают на глубине пятнадцати — двадцати сантиметров, затем кустик выворачивают из земли и отбрасывают в кучку. Бедуин собирает полынь для продажи. С наступлением зимы в поселках возрастает спрос на топливо. От него же мы узнаем, что это место называется «Добрый вечер» — Меса-эль-Хайр, а в двух километрах отсюда расположена деревушка «Доброе утро» — Сабах-эль-Хайр.

Дорогу нам перебежала газель. Повадка у нее такая же, как у джейранов. Но газелей здесь мало. Это первая за все время нашего путешествия.

Мы направляемся в поселок Рас-эль-Айн, что значит «начало источника». Недалеко от поселка находится холм Телль-Халаф. В древности на этом месте была Гузана, столица Арамейского царства. В нижних слоях Телль-Халафа найдена многокрасочная керамика, датируемая четвертым тысячелетием до нашей эры. Она относится к одной из самых древних, а может, и древнейшей культуре, открытой в Сирии. В двенадцатом столетии до нашей эры арамейский правитель Капара построил в Гузане грандиозный дворец-храм, украшенный массивными базальтовыми статуями и барельефами. Большие месторождения этого великолепного и стойкого строительного материала находятся поблизости. Основание стен дворца было облицовано каменными плитами, на которых изображены сцены семейного быта и дикие животные.

Первые раскопки Телль-Халафа вел немецкий археолог Оппенгейм в 1911–1913 и 1927–1929 годах. Найденные памятники положили начало коллекциям музеев в Халебе. Три громадные статуи (Божественная троица Гузаны) украшают парадный зал музея.

Одна из статуй — богиня Иштар. Ола стоит босая, с браслетами на ногах, в левой руке у нее сосуд священной воды для ритуального омовения. Мастерски сделаны глаза из белого камня с обсидиановыми зрачками. Культ вавилонской богини Иштар, богини плодородия, материнства и любви, распространился далеко за пределы ее родины. Греческие и римские завоеватели шли на восток, а культ богини наперекор им двигался на запад. На этом пути в период рабовладельческой деспотии она превратилась в богиню войны, покровительницу царей. У финикиян она получила имя Ашторет, у греков — Астарта.

Здесь же рядом к стене прислонен камень с барельефом льва, сделанным с большим искусством. Замечательно крылатое солнце из белого известняка. В центре огромных крыльев покоится солнечный диск на основании, украшенном цветками маргариток. Его поддерживают мифические фигуры получеловека-полубыка, характерные для шумеро-вавилонской мифологии.

В залах халебского музея множество других божеств, сфинксов и статуй царей из дворца Гузаны. На каменных плитах, украшавших фундамент, видим зверей и птиц, на которых охотились в двенадцатом столетии до нашей эры: льва, антилопу, медведя, страуса. Их изображения свидетельствуют об изменении фауны за истекшие три тысячелетия. Теперь этих животных здесь нет.

Джезира, издревле земледельческая страна, покрыта множеством плоско-выпуклых, как хлебные караваи, холмов-теллей, фундаментов былых сторожевых постов. Планшет французской двухкилометровки испещрен кружочками с подписями Телль-Тамер, Телль-Абд-ас-Салем, Телль-Дик и т. д. Земля и приносимый ею урожай были основным богатством, которое следовало надежно защищать от воинственных кочевников-скотоводов. Засушливые годы в пустыне, вызывавшие массовую гибель скота, приводили бедуинов в области, населенные земледельческими племенами.

Основой богатств земледельческой Джезиры была река Хабур. В архивах Зимрилима, царя Мари, найдены постановления, регулирующие распределение вод Хабу-ра, приказы царя о своевременной очистке каналов и поддержании в порядке плотин. Уже в те времена существовала своего рода гидрометрическая служба. Проводились тщательные наблюдения за режимом дождей и уровнем вод в реке. Земли долины Хабур отличаются высоким плодородием и в наши дни. Средний урожай хлопчатника, например, здесь выше, чем в долине Евфрата.

Археологические исследования с использованием аэрофотоснимков позволили с большой точностью восстановить сложную систему оборонительных сооружений. Крупные телли, порой до одного километра в поперечнике, представляют большие укрепленные города, вероятно центры княжеств. Здесь обнаружены крепостные сооружения, а иногда и двойной ряд рвов и стен. Внутри — городские поселения, нередко с мощеными улицами. Менее крупные телли соответствуют мелким поселениям. Они были связаны дорогами между собой и с центральным теллем-городом. Центральные телли, кроме того, имели особую систему дорог, соединявших их друг с другом.

Расположение холмов, их разреженность в одних районах и сгущение в других необычайно четко согласуются с плодородием почв. Где больше земель, пригодных для возделывания, там чаще встречаются телли. Это еще раз подтверждает, что они принадлежали земледельческому населению.

Раскопки теллей показали, что первые поселения на этих местах относятся к эпохе средней бронзы, то есть к периоду за две-три тысячи лет до нашей эры. Более многочисленные находки приурочены к эпохе римского владычества и начальному периоду арабского завоевания.

По аэрофотоснимкам можно судить о более древних дорогах. Позднейшие транспортные пути наложились на прежние, к тому времени заброшенные. Особенно хорошо прослеживаются дороги в районах гипсовых кор. Возникавшая при движении транспорта гипсовая пыль выносилась ветром, и такие дороги оказывались более глубоко врезанными в поверхность равнины. Удалось проследить дорогу античного времени, которая шла от Рас-эль-Айна через всю Джезиру на Ракку и далее через Евфрат на Эль-Карьятейн.

Аэрофотосъемка позволила обнаружить древнейшие и более молодые каналы, распределительную сеть и даже конфигурацию отдельных орошаемых участков. Каналы, выводившие воду из Хабура, имели ширину от двух до пяти метров, и некоторые уходили от реки на расстояние до тридцати пяти километров. Орошением была охвачена площадь около тридцати тысяч гектаров. В этих районах высевался хлопчатник, но после монгольского нашествия земли были заброшены, и к возделыванию хлопчатника население Джезиры вернулось только в наше время.

В 1922 году, когда Верхняя Джезира перешла под управление сирийской администрации (до этого ею управляло турецкое правительство), она представляла собой пастбищный массив, которым владели кочевники-верблюдоводы. Здесь выпадают обильные осадки (свыше четырехсот миллиметров) и, кроме того, почвы орошаются большим числом непересыхающих речек, берущих начало в Тавре. Значительные массивы земель принадлежали знатным бедуинам — шейхам, которые начали обрабатывать землю или распродавать ее. В это время много земли было продано государством. Всего в Дже-зире с 1922 по 1941 год распахано пятьсот тысяч гектаров, основано более тысячи деревень, в которых проживало свыше двадцати тысяч семей феллахов. В этот край вновь осваиваемых земель переселилось много жителей Дамаска и Халеба. Среди них коммерсанты, предприниматели, владельцы парков сельскохозяйственных машин и грузовых автомобилей, инженеры и техники.

С притоком населения росли города. В одном из таких бурно растущих городов — Камышлы — очень мало старых и много современных зданий, построенных за последние два-три десятилетия. Город хорошо освещен, асфальтирован, имеет большие гостиницы, рестораны. Он благоустроен даже лучше, чем Хасеке — административный центр Джезиры. Оба города связаны новым шоссе. Если вы не найдете места в гостинице в Хасеке, поезжайте в Камышлы! Это всего восемьдесят километров, меньше полутора часов езды на автомобиле.

В основном Джезиру заселили спустившиеся с гор курды, ассирийцы из Ирака и решившие сменить посох пастуха на плуг пахаря бедуины.

В течение двух засушливых и холодных лет (1932 и 1933) в Джезире погибло до девяноста процентов скота. Некоторые племена полностью потеряли свои стада. И это, вероятно, еще усилило стремление обрабатывать землю, которая дает все же более устойчивый доход, особенно при орошении.

Дальнейшее развитие сельского хозяйства Джезиры связано с сооружением на реке Хабур плотины и орошением большого массива ныне пустующих земель. Над ирригационным проектом в бассейне Хабура работают советские специалисты. Обнадеживающие результаты дала разведка на нефть. Весьма вероятно, что скоро здесь возникнет своя нефтяная промышленность.

В крайней точке Джезиры, долине Тигра, плодородные серо-коричневые почвы. Дожди здесь начались недели две назад, и свежая зелень покрывает пастбищные склоны. Часто пересекаем бурные речки, сбегающие с гор турецкой стороны и текущие на юг. На одних полях уже пробились всходы, на других посев только начинается. Сеют не так, как у нас. Впереди идет сеятель с лукошком и бросает зерна на утоптанную овцами землю (жнивье и тут используется для выпаса), а за ним пахарь сохой заделывает семена.

Оказывается, если сначала распахать, а потом посеять, то либо птицы склюют зерна, либо солнце обожжет молодые нежные корешки, и поэтому нужно заделать зерно поглубже. А бороны или катка для заделки семян здешний земледелец не знает.

Мы остановились у моста через речку близ деревни Демир-Капу. Пологие склоны уже зеленеют. Лошадь пасется на свежей траве, так порадовавшей нас после тысяч километров пустыни. Вдали морщинистые отроги хребта Джебель-Торос. На речке стоит тахунат-эльма — водяная мельница. Стены ее сложены из грубо отесанных «современных» камней, но своды подпирают гладко обточенные древние колонны. Плотина, вероятно, сохранила тот же облик, какой она имела одну-две тысячи лет назад.

К Тигру нас сопровождает солдат-пограничник. Спускаемся с крутого берега. Небольшой проток порос густыми зарослями олеандра. Он уже отцвел, из его блестящей вечнозеленой листвы выглядывают бурые плоды. Скоро они раскроются, и из них полетят семена с длинными пушинками. Пересекаем луговую пойму и упираемся в песчаную отмель. Песок серый, как на Аму-Дарье. Дальше идем пешком через остаточные, сильно разреженные тугайные заросли ивняков, тополя и тамариска. И вот мы на берегу библейской реки!

Бечевник покрыт цветистой галькой. Быстро мчится мутная, как и в Евфрате, вода. Ширина реки метров триста — четыреста. На турецком берегу виднеется поле и пахарь с такой же сохой, что и на сирийском. Выше по течению стоит домик пограничной стражи с обвисшим от дождя турецким флагом.

От моста, построенного в далеком прошлом, сохранилась лишь одна арка, сложенная из гладко отесанных и точно пригнанных друг к другу базальтовых камней. На устоях арки барельеф с изображениями коня, льва, тигра, слона и других животных.

В половодье Тигр бушует, и воды его затопляют почти всю арку, подмывают берега и сокрушают преграды. Именно в этих местах проходила восточная граница Римской империи в период ее наивысшего расцвета. Земли же, лежащие за Тигром, захватывались римлянами только временно. Хотя Траян дошел до Персидского залива, его преемник вынужден был отказаться от этих завоеваний и даже отдать Месопотамию Парфянскому царству и отойти за Евфрат.

Полная величия арка на пустынном берегу свидетельствует о былом могуществе государств и высоком мастерстве зодчих. Скоро ли новый мост вновь соединит берега реки, воды которой кормили миллионы людей на протяжении тысячелетий, быть может, с самой ранней зари человечества? Ведь именно между Тигром и Евфратом жили шумеры, древнейший народ, населявший южную часть Месопотамии. Они создали клинопись, лишь много спустя заимствованную у них аккадцами и ассирийцами. Именно от шумеров дошли до нас самые ранние мифы о сотворении мира, о первозданном рае, о всемирном потопе.

Первые поселения шумеров относятся к началу четвертого тысячелетия до нашей эры. Вся жизнь людей была связана тогда с рекой. Жители занимались рыболовством, а позднее стали возделывать каирные, затопляемые паводковыми водами земли и разводить скот. К концу четвертого тысячелетия они начали создавать оросительные и дренажные каналы. Постепенно шумеры разработали совершенную систему орошаемого земледелия. К концу второго тысячелетия они настолько ассимилировались с вавилонянами, что библейские и античные предания не сохранили никаких воспоминаний о шумерах. Только в 1850–1857 годах ирландский ученый-ассириолог Хинкс, изучив ассиро-вавилонскую клинопись и учебные пособия для ассирийских писцов, доказал факт существования этого забытого народа.

Мы недолго побыли у библейских, а правильнее сказать, у шумерийских вод. Испортилась погода, сквозь сетку дождя едва стал виден левый берег реки. Мы продолжаем путь на юг и вскоре поднимаемся на небольшой хребет Карачок-Дар. На нем еще не все земли ушли под соху, сохранились участки степной растительности. С гребня открывается вид на полого волнистую подгорную равнину. Пересекаем увалы среди богарных пашен, на которых уже поднялась озимь. Вскоре рельеф стал более спокойным и потом пошла идеальная равнина. Низкие тучи теснятся ближе к Торосу, а над нами бегут мелкие кучевые облака, часто проглядывает голубое небо и теплое, хоть и ноябрьское, солнце.

Серо-коричневые почвы этой части Джезиры лишены гипсовых кор и дают хорошие урожаи пшеницы без орошения. Грунтовые воды залегают неглубоко, они обильны, но солоноваты. Несколько речек, постоянные и пересыхающие, пересекают равнину с севера на юг и текут к обширной низине, открывающейся на запад, в долину Хабура.

На полях тракторы и быки. Поселки редки и все имеют неуютный, необжитой вид. В них нет постоянных обитателей, а лишь сезонные рабочие.

…Зашло солнце. Справа сирийские целинные земли, слева в синей дымке горы Ирака Джебель-Синжар. Зубчатая цепь отрезает небо от земли. Там, где село солнце, рдеет одинокое облачко. Но вот и оно погасло. Продолжаем путь в поздних сумерках. Дорога сильно разбита. В безветренном прохладном воздухе долго висит за нами длинная серая полоса. Ее освещает луна.

Молчаливые холмы-телли, свидетели минувшей жизни, стерегут раскинувшиеся снова вокруг них непрерывные возделанные пашни.