По южным странам

Далемский ботанический сад

Далеко позади Атлантический океан… Бразилия… Уругвай… Аргентина… Сдав груз в Роттердаме, «Грибоедов» пришел в Росток. Предстояла трех-, а то и четырехдневная стоянка. Некий предприимчивый шофер предложил свезти нас в Берлин за валюту, по пять долларов с человека. Все, конечно, согласились. Даже Владимир Семенович поехал с нами. В кои-то веки капитану удается путешествовать на суше! По дороге выяснилось, что шофер не знает Берлина, а те из нашей группы, кто бывал в довоенной немецкой столице, слабо помнят, где и что. И вот я взялся быть гидом. Сел рядом с шофером и без плана, по памяти, привел машину и к рейхстагу, и к гитлеровской канцелярии, и к Большому кайзеровскому дворцу. Побывали на Унтер-ден-Линден, у Бранденбургских ворот, возле Колонны побед и специально для астрономов в Трептовской обсерватории, и уж, конечно, для ботаников в Далемском саду. Я уже бывал в нем, и события военных лет еще не стерлись в памяти…

Весна 1941 года. Я недавно возвратился из Афганистана и сразу приступил к обработке записей, дневников. Дел было много. Разобрал и передал в ВИР более сотни образцов семян зерновых злаков и бобовых культур для посева и испытания. Закончил начатую еще в Кабуле вместе с товарищем по афганскому путешествию А. К- Маркиным статью о географических изменениях в хлопководстве этой страны за период после экспедиции Н. И. Вавилова. Эту статью я сдал в «Известия Всесоюзного географического общества». Однако она вышла из печати лишь спустя четыре года.

20 июня 1941 года была подписана на выпуск в свет моя работа о растительности Каракумов. Готовые матрицы трудов Ботанического института АН СССР (серия III. Геоботаника, выпуск 5), где была помещена эта статья, через несколько дней погибли в разбомбленной немцами типографии. Этот выпуск был набран вторично уже после войны и вышел только через семь лет.

2 июля я записался в Добровольное ополчение. Многие научные работники, не подлежавшие призыву, пошли защищать свой город. 14 июля наша часть выступила на фронт. Я служил в артиллерийском дивизионе кавалерийского полка. Мы понесли большие потери. После переформирования попал на Ленинградский фронт. Зимой 1942 года был контужен, лежал в госпитале. В марте следующего года меня, как и многих других специалистов, отозвали из армии. И теперь пригодилась наука — геоботаника. Под руководством группы видных ученых и крупных военных мы составляли специальные карты для штабов армий разных фронтов. В апреле 1945 года — снова в действующей армии, при штабе Первого Белорусского фронта.

…Заснеженный скелет Варшавы — города, где я родился. Познань. На стенах еще не сорваны приказы Гитлера: «Я повелеваю…». Лангсдорф. Три дня назад сюда ходили троллейбусы из Берлина… Кюстрин. Дым пожаров смешивается с ржавой пылью свежих развалин… И вот Берлин… Еще не настал день решительного штурма, а изрядная часть города уже в наших руках, и штаб фронта размещается в Карлхорсте. Науэн… Десять лет назад, в Каракумах, наши астрономы и геофизики проверяли свои хронометры по сигналам времени этой радиостанции. Теперь она молчит…

Вместе с профессором А. П. Ильинским (он в чине подполковника) и отрядом стрелков пробираемся на додже по заваленным кирпичом берлинским улицам. В руках у меня план города. Стремимся добраться до Далема, до Ботанического сада. На воротах, на подъездах уцелевших зданий повсюду разнообразные доски с лаконичной надписью: «Хозяйство капитана…» «Хозяйство майора…» Наконец достигли цели. Вкатываем в раскрытые ворота. На одной из аллей обнаруживаем приступившую к установке орудий нашу зенитную батарею. Срублено несколько деревьев, мешающих обстрелу зенитки, уже размещенной в только что вырытом по уставу окопе. Солдаты начали рыть следующий окоп. Находим командира и на основании приказа командующего фронтом, запрещающего располагать огневые позиции на территории научных учреждений, предлагаем немедленно убрать батарею с территории Ботанического сада.

…Оранжереи без стекол. Четырехэтажное здание далемского Гербария лежит в руинах. Рухнули и сгорели все этажи, уцелела только часть цокольного. Далем разбомбила английская авиация на другой день после того, как гитлеровцы сбросили бомбы на Ботанический сад в Кью (в окрестностях Лондона). Словом, обменялись визитными карточками.

В разрушенном здании Гербария несколько сотрудников, в их числе директор сада профессор Людвиг Дильс, хорошо известный нам с университетской скамьи по его учебнику ботанической географии (в свое время изданному в русском переводе). Два профессора, Ильинский и Дильс, встретились в палисаднике перед уцелевшим от бомбежки директорским домом. Оба они познакомились задолго до войны на каком-то международном съезде. Дильс, конечно, знал о блокаде Ленинграда. Но он не представлял себе по-настоящему трагического положения сотен тысяч его жителей. На наш Ботанический сад его соотечественники сбросили с самолета полутонную фугасную бомбу, которая вывела из строя оранжереи, и выпустили более ста пятидесяти снарядов во время систематических обстрелов. Это было в ноябре 1941 года, когда стоял мороз 19°. Все тропические растения погибли. Дильс был лично знаком с некоторыми русскими ботаниками, а многих знал по их работам. И только теперь узнал от нас, что Вульф убит осколком немецкого снаряда, что Буш умер на барже во время эвакуации через Ладожское озеро, а Кречетович, до последнего дня трудясь над своими осоками, погиб в Ленинграде от истощения, что созданные Н. И. Вавиловым в городе Пушкине всемирно известные лаборатории были разграблены гитлеровскими войсками, так же как и квартиры сотрудников, там проживавших… Нескончаемый перечень невозместимого ущерба, причиненного нашей науке… Я до сих пор храню фотографию этой знаменательной и тягостной встречи.

Дильс сообщил, что далемский Гербарий, занимавший второе место в мире, сразу после Гербария в Кью (по количеству собранных гербарных листов), погиб во время бомбежки и пожара. Оранжереи сильно разрушены, и только примерно половину коллекций удалось сохранить. Большинство сотрудников были мобилизованы в армию, остались совсем немногие. Наравне с жителями осажденного Берлина немецкие ботаники давно сидят на скудном пайке. Они устраивали огороды рядом с грядками научных коллекций.

Покинув Сад, мы закрыли ворота и повесили на них доску с наскоро сделанной надписью: «Хозяйство подполковников Ильинского и Родина». Вечером того же дня доложили командующему фронтом о состоянии Сада и положении с питанием его сотрудников. С 27 апреля они стали получать офицерский паек.

Через несколько дней, уже после падения Берлина (кстати, во время штурма территория Сада не подвергалась обстрелу), мы снова посетили Далем. Кто-то из ботаников сказал, что один советский офицер спрашивал обо мне, что он дважды наведывался в Сад, желая встретиться со мной. Разумеется, ни своей части, ни фамилии он не назвал. Спустя четыре года я узнал, что это был ботаник И. И. Тереножкин.

В одном из немецких городов встретились мы с другим ботаником, А. С. Ковергой, директором Никитского ботанического сада под Ялтой. Немцы вывезли все ценное из сада, как и из других оккупированных мест. В частности, они похитили драгоценнейший гербарий Н. С. Турчанинова, на основе которого была составлена флора южной России (Украины). Научная ценность такой коллекции, как «Reliquiae Turczaninovii», известна всем систематикам мира. Коверга прибыл в Германию со специальным поручением АН УССР разыскать гербарии Турчанинова и Никитского ботанического сада. После долгих поисков, посетив немало складов награбленного фашистами добра, он в конце концов отыскал оба гербария, а в одном из складов обнаружил множество ящиков с книгами и приборами, захваченными из лабораторий Всесоюзного института растениеводства в Пушкине. Грабители упаковали решительно все: микроскопы, термостаты, аналитические весы, реактивы и даже прихватили початые банки химикалиев.

Рассматривая как-то план Берлина на северо-восточной окраине города в советской зоне оккупации, я нашел надпись: «Humboldt Mühle». Не здесь ли жил «отец ботанической географии» Александр Гумбольдт? И я отправился на поиски.

Оказалось, что Humboldt Mühle — это родовое имение Гумбольдтов. Когда-то, очевидно, они владели мельницей. Большой с колоннами белый особняк. Перед ним цветник и далее парк. Через весь парк проходит аллея великолепных гигантских лип. Пожалуй, я не встречал раньше таких величественных деревьев. Дом пуст. Старинная мебель. Скрипят половицы простого крашеного пола. Портреты и гравюры на стенах. Вот и сам «отец ботанической географии». Юноша в окружении родных. Почему-то нет портрета взрослого Гумбольдта, каким мы знаем его по книгам, изданным на русском языке. В 1829 году Александр Гумбольдт посетил Москву. «Кремль, — писал он, — полон бесконечного интереса. Характер московской архитектуры непостижим. Громкие слова византийский, готический совсем его не определяют… В Москве имеются башни наподобие ступенчатых пирамид, как в Индии и на Яве».

В 1936 году русский ученый Евгений Владимирович Вульф любовно отредактировал «Основы ботанической географии» немецкого ученого Александра Гумбольдта. 21 декабря 1941 года русский ученый был убит осколком немецкого снаряда.

После Потсдамского соглашения район Далема был передан во французскую зону. Наша часть переместилась в Потсдам, потом в Дрезден, Штеттин, и хотя я еще не раз бывал в Берлине, но больше не посещал Сада.

Прошло более двух лет. И вот я снова оказался в этом городе. Мало что изменилось в облике Берлина за истекшее время. Груды кирпича по-прежнему громоздились возле разрушенных зданий, только пошире расчищены теперь мостовые. Кое-где более предприимчивые торговцы подремонтировали комнаты в нижних этажах еще не развалившихся домов и устроили там лавки, намалевав даже вывески на холстине, а то прямо на обнаженном, без штукатурки, кирпиче. Улицы безлюдны. В воздухе постоянный тяжелый запах гари, известки, тлена. Жизнь еще не вернулась в огромный город.

В Большом кайзеровском дворце (он неподалеку от рейхстага и, конечно, сильно разрушен) в нескольких расчищенных и приведенных в порядок комнатах первого этажа французы устроили передвижную выставку произведений Родена. Мы посетили ее. Наибольший интерес вызывала скульптура «Война»: огромная фигура мужчины с могучим торсом неудержимо движется, топча все под собой. Фигура без головы. «Война» показалась мне одной из сильнейших работ моего французского «однофамильца»[4].

На границе французской зоны нас сперва было задержали, но, узнав, что ботаники хотят посетить Далемский ботанический сад, пропустили всех.

Сад приведен в порядок, огородные грядки засажены цветами, часть оранжерей остеклена, и в них уже размешены тропические растения.

Все астрономы разбрелись по парку, а мы, ботаники, пошли к Гербарию. Здание еще не восстановлено, но кирпичи сложены аккуратными штабелями. Нас принимает новый директор. Дильс умер в ноябре 1945 года.

В кабинете директора на стенках висят знакомые мне по сорок пятому году акварели с изображением здания Гербария, написанные вскоре после бомбежки. Директор рассказывает о современных работах сотрудников, вручает несколько свежих публикаций. Мы говорим о восстановлении ранее всегда довольно активных научных связей. В заключение беседы директор вспоминает, что еще в 1945 году, в самом конце войны, Далемскому саду во многом помогли русские офицеры, и извлекает из шкафа… доску с надписью: «Хозяйство подполковников…»