По южным странам

Серебряная река

Утром 7 июня мы покинули Рио-де-Жанейро.

Железная дорога до Мангаратибы то вьется по берегу океана, то отдаляется от него, прорезая банановые и кофейные плантации, то пересекает пологие холмы, засаженные ровными рядами мандариновых деревьев. Золотистые их плоды, освещенные солнцем, украшают маленькие шаровидные кроны. Это тоже зона, питающая Рио фруктами. Плантации принадлежат крупным фирмам, и только изредка среди них встречаются фасендолы — усадьбы мелких фермеров.

Еще два часа пути от Мангаратибы на таком же, как и прошлый раз, катерке, и вот уже виден «Грибоедов», отражающийся своим белым корпусом в недвижной, зеленой от окружающих гор, воде бухты Ангра-дус-Рейс. На грот-мачте слегка колышется красный вымпел с советским гербом.

Пока «Грибоедов» стоял в Байе, команда выкрасила борта, надстройки, шлюпки белой краской, палубу — красной, а корпус ниже ватерлинии — зеленой. В кают-компании орхидеи в горшках, в каждой каюте букеты в вазонах.

Вскоре был поднят сигнал готовности судна к отходу. Отплытие назначено на 17 часов, чтобы до темноты выйти из бухты в океан.

Еще в Рио наш капитан получил распоряжение идти за грузом в Аргентину, в порт Росарио. Участники экспедиции также решили посетить Аргентину и познакомиться с ее научными учреждениями, с ее астрономами и ботаниками.

Своевременное отплытие едва не было сорвано. В Ангре, очень редко посещаемом порту, не было шипшандера, и ресторатору пришлось самому заботиться о закупке продуктов, а лавчонки там маленькие. Купленный в них весь наличный запас бананов, апельсинов, авокадо и других фруктов сами хозяева доставляли на судно. Кок и юнга ловко принимали на юте подаваемые снизу корзины, владельцы которых множились в числе, ожидая расчета за свой товар.

Наконец показался наш долгожданный «хлебодар» с двумя огромными гроздьями бананов. Как выяснилось позднее, ресторатор так и не нашел луку и капусты, которые настоятельно требовал кок для камбуза.

Отдали носовые, винты погнали пенящиеся струи вдоль бортов, выбрали слабину кормовых швартовов, и «Грибоедов» стал медленно отходить от стенки. Капитан стоял на мостике с рупором в руке и подавал команду: «Отдать кормовые» и «Самый малый вперед». Корабль развернулся, прибавил ходу и пошел вперед.

Над нами звездное небо южного полушария. Свежий ветер срывает гребешки волн. После двух спокойных дней заметно качает. Вдоль берега в пене проносятся мириады светящихся точек. Зеленоватым светом вспыхивают гребни волн и постепенно гаснут. Какое-то особенное сегодня свечение моря. Когда «Грибоедов», поднявшись на высокую волну, падает вниз, каскады пены так ярки, будто их подсвечивают лампочкой с зеленовато-лунным светом. Нос корабля режет волну, вода фонтанами и брызгами устремляется на палубу через якорные клюзы.

Смотришь и не насмотришься на эту игру океана. Пенящийся кильватер уходит вдаль, и зеленоватый свет его постепенно теряется в черноте ночи.

На третий день на западе показалась земля. До сих пор мы шли далеко от берега, избегая островов и банок, которых так много в прибрежной зоне материка. В бинокль видны группы деревьев и рощи, какие-то строения. Это Уругвай.

После обеда море разыгралось. Начало изрядно качать. Стало холодно — всего 12° тепла, и пассажиры попрятались в каюты от такой «стужи». Да ведь и впрямь, в южном полушарии сейчас зима, а мы сегодня почти на 35° южной широты, это на 12° южнее тропика Козерога, то есть в зоне умеренного климата.

Под вечер показались огни маяка на берегу, потом стал виден еще один маяк. Ожидалось, что ночью мы пройдем в виду Монтевидео. Вода в океане потеряла голубую окраску, стала желтоватой и мутной.

На другое утро, выйдя на бак, я не узнал моря. За бортом плескалась коричневая грязная вода. На горизонте слева низкая полоска земли. Справа надвинулись слоистые тучи, придавая необычайную мрачность и без того унылому пейзажу.

Мы вошли в устье реки Ла-Платы (Рио-де-ла-Плата — по-испански Серебряная река), как называют огромный эстуарий, в который впадают, сливаясь, реки Парана и Уругвай. Ширина Ла-Платы у самого океана 220 километров, против Монтевидео — 105 и у Буэнос-Айреса — 40 километров. Длина эстуария 320 километров. Ла-Плата и Парана (иногда и всю Парану называют Ла-Платой) — крупнейшая речная система на материке после Амазонки. Парана — судоходна на протяжении 2500 километров от моря, при этом до города Санта-Фе могут подниматься большие океанские суда.

Истоки Параны лежат на южной окраине Бразильского нагорья. Когда мы ехали поездом из Араша в Белу-Оризонти, мы пересекали реки Паранаибу и Риу-Гранди, составляющие верховье Параны. Теперь мы поражаемся ширине и мощи реки. Парана несет огромное количество ила и других взвешенных частиц, которые делают ее воду такой мутной, что название Серебряная река кажется злой шуткой. Впадая в океан, Ла-Плата на многие десятки километров придает океанской воде желтоватый оттенок, лишая ее прозрачности.

Даже выше слияния с Уругваем Парана течет широченным потоком. Большие низменные острова разбивают его на протоки, и только на горизонте виднеется полоска коренного берега. Во время половодья берега Параны и собственно Ла-Платы затопляются.

Не снижая скорости, мы поднимались по реке, хорошо обставленной по фарватеру буями и бакенами. Уже километрах в шестидесяти — семидесяти от собственно Ла-Платы фарватер сузился. Кроны затопленных деревьев чуть возвышались над водой как на залитых паводком островах, так и близ берегов.

Картина эта до чрезвычайности напоминала тугаи на Аму-Дарье. Они точно так же затапливаются во время подъема воды, цвет которой тоже желтовато-коричневый.

В прибрежных зарослях на Паране преобладает ива Гумбольдта (Salix Humboldtiana), она образует первую и широкую полосу у самого берега. Иногда за полосой ивы виднеются корявые кустарники, внешне похожие на чингил и лох (но здесь, конечно, какие-то другие кустарники). И так же как в тугаях, деревья оплетены многочисленными травянистыми лианами. Только изредка среди ивняка встречается какая-то низкорослая пальма.

Позднее появились плантации той же ивы, что растет здесь и естественно. Прутья ее идут на производство плетеных изделий, а более толстые стволы — на жердняк и дрова. Вскоре среди плантаций стали попадаться домики на сваях для рабочих, заготовляющих прутья, сложенные большими штабелями. Часто плантации прорезаются каналами, по которым может пройти небольшой катерок или лодка. Вероятно, каналы служат для дренажа и вывоза заготовленного сырья из отдаленных от реки участков.

По мере того как мы поднимаемся по Паране, все ближе подступают коренные берега, и уже отчетливо видны желтеющие сжатые поля и отдельные усадьбы, или эстансии.

Слева раскинулась равнина аргентинской Пампы. По характеру растительности Пампа очень близка к нашим степям, и точно так же теперь эта область густо заселена и сплошь распахана. Судя по архитектуре, многие дома построены давно, вероятно еще первыми эстансиеро. Обычно они окружены садами, а иной раз скрыты в гуще деревьев. Господствуют эвкалипты, довольно часты араукарии, пальм мало. Усадьбы, что поближе к реке и более старые, имеют красивый спуск к воде.

Старые эстансии отличаются солидностью построек, нарядной внешностью, богатством оформления (парки, спуски к воде, беседки). Их владельцы первыми захватили громадные площади плодородных земель и разбогатели на скоте и пшенице. Во всех усадьбах стандартные ветряные двигатели для накачивания воды из реки или из колодцев. Как и в Бразилии, участки здесь ограждены проволокой. Часто изгородь спускается к воде, и в таких местах, на залитых болотистых лугах, по брюхо в воде пасется скот, которому не остается места на распаханной земле.

В плавнях (залитых водой зарослях злаков и осок) и на протоках масса уток и другой водоплавающей дичи. На уток, видно, не охотятся. Они совсем непуганые.

На реке часто попадались моторные и парусные суденышки, буксиры с баржами, груженными зерном или скотом. Однажды мы видели паром, перебрасывающий железнодорожные вагоны со скотом с одного берега Параны на другой, и не раз встречали тяжело нагруженные океанские пароходы, спускающиеся вниз, вероятно, из Росарио, куда мы держали путь.

В долине все меньше ивовых плантаций, все больше полей. Даже в маленьких городках на берегу Параны сооружены большие элеваторы.

Ночью резко снизилась температура, навис туман. Пришлось стать на якорь посреди реки. Лоцман, постоянно водящий суда по Паране, не решался вести нас, так как огни бакенов тонули в холодной молочной мгле.

Туман оседал на мачтах, трубе, стрелах и других металлических частях на корабле. Капли воды струйками бежали по палубе, словно во время дождя. Промозглая сырость забралась даже в каюту.

Как и в Ла-Манше, «Грибоедов» каждые две минуты давал предостерегающие Гудки. Иногда до нас доносился «голос» какого-то парусника, на котором часто и тревожно били рынду.

К полудню туман рассеялся. Клочки облаков собирались в черные дождевые тучи далеко на севере над уругвайской территорией.

К вечеру подошли к Росарио, второму по числу жителей городу Аргентины и важнейшему порту по вывозу кукурузы и других видов зерна. Стали на якоре неподалеку от давно не крашенного «англичанина» — крупного грузового судна военной постройки и мрачного черно-красного «финна» — лесовоза. «Грибоедов» между ними, как белоснежная чайка среди ворон.

Зажгли якорные огни, и вся команда, кроме вахтенных, была отпущена на отдых. Пассажиры еще долго прогуливались по шлюпочной палубе, всматриваясь вперед, где за поворотом реки мерцали огни и возникало зарево большого города.

…С капитанского мостика открывается вид на левый берег Параны. Низкие, залитые водой болотистые луга и плавни местами поросли низкорослым ивняком. Во многих направлениях их прорезают протоки и рукава (ширина речной долины достигает здесь десяти километров), коренной берег чуть виден. Стаи уток, цапель, бакланов и многих неизвестных нам птиц постоянно пролетают из края в край по этой пойме.

По реке часто проплывают живые островки из замечательного водяного растения агуа-пе (Eichornia crassipes, семейство понтедериевых). Это растение образует на поверхности воды сплавину (сходную со сплавиной на наших заболачивающихся озерах) из густого сплетения корней и стеблей. Иногда оно разрастается так, что мешает даже судоходству. Оторванная течением от прибрежной заросли, агуа-пе путешествует вниз по реке на многие сотни, а может быть, и тысячи километров, не теряя жизнеспособности и давая начало новым зарослям там, где ее прибьет к берегу.

По правому берегу на несколько километров раскинулся город Росарио. У самой реки причалы и пристани вдоль складов, элеваторов, кранов, подвижных эстакад и тому подобных сооружений для погрузки судов. За ними корпуса мельниц, крупорушек, мясоконсервных фабрик. Десятки морских пароходов могут одновременно грузиться в Росарио.

За этой портово-промышленной полосой укрылся славный городок, удивительно напоминающий окраины Ташкента. Одно-, двухэтажные белые домики осенены тенью платанов, вдоль улиц ровные ряды пирамидальных тополей, над тротуаром нависают, касаясь прохожих, плети виноградной лозы. Иногда рядом с безлистным в эту пору вязом растет приземистая Канарская пальма (Phoenix canariensis), а некоторые бульвары обсажены живой изгородью из вечнозеленого самшита.

На улицах, примыкающих к портовой части города, непрерывные вереницы запыленных грузовиков дожидаются очереди на элеватор, чтобы ссыпать зерно, привезенное за сотни километров прямо с плодородных полей провинции Санта-Фе.

На окраинных улицах изредка попадается смешной старомодный автомобиль, но чаще тут увидишь арбу с двумя огромными, выше человеческого роста, колесами — почти точная копия арбы из оазисов нашей Средней Азии.

Ближе к центру появляются трамваи и маленькие автобусы, исчезает зелень, дома становятся больше — в три-четыре этажа. По вечерам рекламы горят разноцветными огнями. Крупные магазины, принадлежащие большим торговым компаниям, растворяются в массе мелких лавочек, где рядом с хозяином и его женой суетится мальчик-рассыльный.

Среди множества эмигрантов, поселившихся в Аргентине, есть выходцы из дореволюционной России. К нам приезжала энергичная женщина. Она родилась уже здесь, но по ее смачному украинскому говору этого никак не подумаешь. Даже в ее испанской речи чувствовался украинский акцент.

На баке, на юте, на всей верхней палубе постоянно находились десятки гостей, а возле левого борта корабля, где был спущен трап, сгрудились полтора-два десятка лодок и моторок, которые то привозили новых посетителей, то увозили уже погостивших у нас.

Однажды приехал молодой рабочий. Он даже не решался проситься на палубу, а стоял в лодке, молча глядел и слушал. Потом сунул в руку одному из моряков небольшой сверток и тотчас же отчалил, махнув на прощание шляпой. В свертке была пара вязаных перчаток ручной работы, бутылка самодельного вина и два апельсина.

На второй день пришел старик, седобородый, но бодрый и веселый, какими описывал Гоголь запорожцев. Он был у нас уже накануне и нашел среди команды земляка. Тогда он не смог наговориться вдосталь о родных местах, потому что матросу пришлось заступить на вахту. Сегодня он привел с собой маленького внука и притащил огромную корзину ароматных, еще теплых пирожков. Второй помощник, «регулировавший движение» с шлюпок на борт, не хотел пускать старика.

— Та пусти, сынку. Це ж старуха для земляка напикла. Ось и внука послала: нехай подывыться на наших.