Предатель. Цена прощения

Глава 53

В больницу приходится ехать за Синичкиным. Он настоял, а я по понятным причинам не могла отказать.

У нас дома старалась не смотреть, на него со спущенным штанами. Омерзительно. Но то, что увидела, до сих пор стоит перед глазами, заставляя содрогаться.

Так хотелось, чтобы у него там все сварилось и отвалилось. Да, я становлюсь жестокой.

А со мной как? Забрать у матери ребенка? Заставить поверить, что он мертв?

И это я еще не уверена, что он реально знает, где мой сын. И жив ли он вообще.

Родион остался дома ждать няню, она его в школу отведет.

В больнице выяснилось, что у птицы ожог первой степени.

Я расстроилась.

Синичкина оставили на сутки в больнице.

- Вот еда, - кладу на тумбу заказанные продукты. – А я поеду.

- Никуда ты не поедешь, дорогая, - скалится. – Будешь сидеть рядом с мужем.

- У меня работа. Дел много. Я позвоню тебе, - стараюсь говорить миролюбиво.

- Думаешь, я не понимаю, что ты это специально?

- Я? – всплескиваю руками. – Да как я могла?!

- Ты боишься нашей близости. Кстати, зря. Я покажу, что значит быть с настоящим мужиком! Выть подо мной будешь.

Ага буду, еще как, от омерзения и отвращения.

- Это все случайно получилось, - глупо улыбаюсь.

Синичкин смотрит на меня. Долго, пристально.

Затем морщится от боли…

- Ааа… как ты на меня действуешь… заводишь с полуоборота.

- А тебе нельзя. Потому я пойду, - пячусь к двери.

- Стоять! – рявкает.

- Ты должна искупить свою выну. Виолетта, - вздыхает. – Я все делаю для нас, хочу, чтобы мы скорее стали счастливой, настоящей семьей, а ты все портишь? Или ты совсем не хочешь увидеть сына?

- Хочу. И ты это знаешь. А ты меня мучаешь неведением. Скажи, где он, и мы попробуем.

- Ты меня идиотом считаешь? – уголки губ вверх ползут. – Пока я не буду на сто процентов уверен, что ты мне принадлежишь, о сыне ты ничего не узнаешь.

Как же мне в этот момент хочется оторвать все, что там у него еще осталось. И исцарапать рожу. Бить, бить и бить, пока не вытрясу из него правду.

Но я держусь. Не знаю, из каких сил.

- Как я могу думать о чем-то, о нашей семье, если понятия не имею, где мой сын? Я постоянно переживаю. Тревоги меня съедают. О какой близости в таком состоянии может идти речь?

- А ты думай иначе, твое послушание приближает встречу с сыном, - подзывает меня рукой. – Подойди и поцелуй меня.

На негнущихся ногах иду к нему. Оставляю быстрый поцелуй на губах. Содрогаюсь.

Но этот гад ловит меня, обхватывает руками так, что заваливаюсь ему на грудь и впивается мне в губы, облизывает их. А меня выкручивает, задыхаюсь, вырываюсь.

Только когда надавливаю на обожженное место, он отпускает меня.

Опрометью бегу в туалет, желудок пустой, но меня очень долго выворачивает наизнанку.

Возвращаюсь в палату, как на пытку.

- Ничего, привыкнешь. И осторожней со мной. Я по твоей милости ранен, можешь осторожно погладить. Пожалеть меня, - только от этих слов, приступы тошноты снова накрывают.

- Боюсь тебе навредить, я такая неуклюжая.

- А ты думай, что каждая ласка, делает тебя ближе к сыну, а твое упрямство отдаляет. И ты не забывай, что один звонок, и жизнь малого превратиться в кошмар. Я могу это устроить. Что будет голодать неделями, вымаливать кусок хлеба. Ты этого хочешь?

Он говорит, а я чувствую, как мое сердце кромсают в клочья. Я не могу это слышать, не то, что представлять.

Присаживаюсь, через одеяло делаю как он просит.

Несколько секунд. И рука печет, огнем горит, хочется ее отмыть от этой грязи.

Приходится сидеть с Синичкиным долго. Говорить с ним. Кормить его с ложечки.

Сколько я еще выдержу?

Когда он засыпает, выдыхаю, радуюсь недолгой передышке.

Звоню Родиону, узнать, все ли у него хорошо. Сын, как всегда, меня успокаивает, просит быть осторожной, и за него не переживать, он со всем справится.

Так мне его сейчас не хватает. Обнять бы, посмотреть в его умные не по годам глаза. Ощутить поддержку. А вместо этого я должна созерцать мерзкий клюв птицы.

Потом мне звонит Кира. Спрашивает, как я. Отвечаю односложно. Говорю, что все хорошо. Еще не хватало мне подругу подставлять и впутывать в это все.

К счастью, всю ночь Синичкин спит. Ему что-то вкололи. Я в кресле, пытаюсь хоть немного отключиться. Полузабытье, тяжелое жуткое, даже там меня преследуют кошмары про птицу.

На следующий день его выписывают. С целым ворохом рекомендаций по уходу. Я предлагаю сиделку, но он наотрез отказывается, говорит, что жена справится.

Стискиваю зубы до скрипа.

Едем домой. Родион в школе.

Обустраиваю Синичкина. Потом он требует, чтобы я начала выполнять предписания врачей. Делаю все неуклюже. Царапаю его ногтями, они у меня, к счастью, длинные и острые.

- Ай! Больно же! Осторожней!

- Я стараюсь… но я и медицина… вещи несовместимые…

- Ладно, - фыркает. – Нанимай сиделку. Так скорее на ноги встану. Но это не отменяет, что ты должна быть со мной рядом!

Я киваю. И тут же начинаю вызванивать сиделку. Все же посторонний человек дома только к лучшему.

Когда она приходит. Мой телефон звонит. Синичкин подозрительно косится. Показываю ему экран.

- Директор школы, - озвучиваю. - Слушаю, - принимаю вызов.

Не понимаю, что случилось, но директриса срочно требует меня к себе. Я стою рядом с птицей, и он все слышит.

Меня никогда не вызывали в школу. Родион не создавал проблем. Учился отлично. Но она по телефону ничего не хочет объяснять, говорит только, что дело серьезное.

- Ты все слышал, - говорю, когда заканчиваю разговор.

Птица недовольно ведет носом.

- Лады, езжай. Это наш ребенок, надо разобраться. Только быстро. Не заставляй меня нервничать.

- Конечно, - выдавливаю из себя улыбку.

Пулей вылетаю из дома.

Я куда угодно готова ехать. Лишь бы дальше от него.

В машине набираю Родиона. Он сбивает и пишет, что на уроке.

Что же случилось?

В школе пулей бегу к кабинету директрисы. В приемной нет секретаря. Дверь приоткрыта. Стучу и осторожно заглядываю внутрь.

А там… посреди кабинета стоит… Степан.

- Виолетта, нам надо поговорить, - заявляет опостылевшим голосом робота.