Предатель. Я сотру тебя! (СИ)

Глава 10

Следы ночных слез жгли лицо Лизы, а в ушах стоял визг дочери: «Предательница!». Она сидела в опустевшем доме, кухня казалась чужой и враждебной после утреннего взрыва. Силы были на нуле, но останавливаться было нельзя. Удар по салону был неизбежен.

Она приехала раньше всех. Безупречные кресла, сверкающие инструменты, ряды идеальных флаконов — здесь царил ее порядок. Она пыталась погрузиться в рутину подготовки, но угроза Бориса висела в воздухе.

И она пришла. Точно к открытию… Люди в белых халатах с каменными лицами. Женщины с театральной истерикой в глазах. Мужчина с камерой, нацеленной, как оружие.

— Внеплановая проверка СЭС, — бросил главный, сунув бумагу с печатью Лизе под нос. — Анонимная жалоба. Нарушения режима. Журналы дезинфекции. Медкнижки. Сертификаты на краски. Документы на хранение химикатов. Немедленно. Настя остолбенела. По спине Лизы пробежал ледяной холод. Началось.

— Настя, предоставь все, — голос Лизы звучал ровно, вопреки внутренней дрожи.

Начался спектакль. «Проверяющие» не проверяли — выискивали. Переворачивали стерильные инструменты, тыкали пальцами в блестящие поверхности, нюхали краски с преувеличенным отвращением. «Клиентки» завели истерику:

— Удушье! Отрава! — визжала одна, хватая себя за горло у банки с осветлителем.

— Руки грязные! Заразите! Закрыть эту заразу! — орала другая, тыча в мастера.

Фотограф щелкал камерой, ловя хаос, растерянность Насти, ледяную маску Лизы. Главный вещал:

— Нарушение хранения, пункт 7.3! Подозрение на дезинфекцию! Медкнижка просрочена на три дня! Серьезно! Составляем акт о приостановке…

В дверях — тень. Катя. Глаза заплаканные, лицо — замкнутое, каменное. Рядом — Миша. Он стоял, как статуя, сумка за плечом — явно с ночного поезда. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по хаосу, по орущим женщинам, по белым халатам, намертво остановившись на Лизе. Ни капли сочувствия. Только вопрос. Лиза увидела их. Увидела их шок. Но не сочувствие. Не поддержку. Отстраненность. Они пришли не помочь. Пришли увидеть. Катя скрестила руки на груди, ее подбородок дрожал, но губы были сжаты в тонкую, обиженную линию. Миша не двигался, его лицо было непроницаемой маской, скрывающей бурю под спудом. Их присутствие было ударом посильнее проверки. Внутри у Лизы все переворачивалось. Они не понимают. Им страшно. Они просто дети. Я не виню их за вчера. Они запутались. Она оправдывала их в своих мыслях, сердцем понимая их боль и неспособность принять правду. Миша шагнул вперед, его голос прозвучал громко, режуще четко на фоне визга:

— Мама. Что здесь происходит? Объясни.

Фотограф тут же развернул объектив на них — идеальный кадр: "Разгром салона и семейный скандал".

— Это провокация, — начала Лиза, обращаясь больше к детям, чем к проверяющим. Голос ее, несмотря на все усилия, дрогнул. — Мелкие нарушения раздувают…

— Провокация? — Катя вдруг взорвалась, ее голос звенел от гнева и слез. Она указала пальцем на Лизу, игнорируя орущих женщин и белые халаты. — Это ты все устроила? Опять? Чтобы отвлечь? Чтобы мы забыли, что ты напала на папу? Чтобы оправдать свои истерики? Ты… ты сама наняла этих людей?

Слова дочери ударили Лизу, как нож в спину. Она увидела, как Миша чуть помрачнел — он задумался над версией сестры. Они все еще не верили. Шок не снял недоверия. Он лишь искал новые поводы обвинить ее.

— Катя, нет! — попыталась возразить Лиза, но проверяющий перебил, обращаясь к фотографу:

— Снимите! Семейные разборки на фоне нарушений! Владелица срывается!

— Я не срываюсь! — крикнула Лиза, теряя самообладание. Она повернулась к детям, отчаяние прорывая ледяную оболочку. — Это Борис! Он устроил эту проверку! Чтобы сломать меня! Чтобы я приползла к нему! Вы не видите?

Катя фыркнула, полная презрения. Миша смотрел на мать долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось: "А где доказательства? Может, это ты врешь снова?". Он ничего не сказал. Просто взял Катю за локоть.

— Пойдем, Кать… — Его голос был ледяным. Он бросил последний взгляд на Лизу — взгляд разочарования, почти брезгливости — и увел сестру. Они ушли, не оглянувшись, оставив ее одну посреди хаоса, под щелчки камеры и торжествующий взгляд главного проверяющего.

Проверка длилась вечность. Составили акт с «нарушениями». Запретили работу. Фотограф ушел с «сенсацией». «Клиентки» испарились. Настя рыдала втихомолку. Салон лежал в руинах — и не только физически. Репутация, гордость — все было растоптано.

Лиза стояла с актом в руках, глядя на дверь, где исчезли дети. Лиза все равно понимала их и это отношение к ней. Они ничего не видят. Они не способны мыслить здраво. Они — жертвы его манипуляций. Они ушли, считая ее истеричкой, лгуньей, возможно, виновницей этого позора. Они были потеряны для нее сильнее, чем когда-либо.

Зазвонил телефон. Незнакомый номер. Она знала.

— Лиза, — голос Бориса звучал гладко, как масло. — Только что видел… новости. Ужасные кадры. Твой салон, эти женщины… И, кажется, дети там были? Катя плакала… ужасно. И очень скверно. Для бизнеса. Для репутации. Для семьи. — Пауза. Расчетливая. — Я могу это исправить, Лиза. Связи есть. СЭС, пресса… Скандал замнем. Запрет снимут. Завтра салон заработает. — Другая пауза, тяжелая. — Приезжай. Обсудим условия. Без сцен. Без войн. Я жду.

Он положил трубку. Лиза опустила телефон. Она смотрела на разгромленный салон, на рыдающую Настю, на акт. Она чувствовала ледяное эхо взгляда сына и ненависть дочери. Удар Бориса достиг всех целей. Он поставил ее на колени: бизнес парализован, дети отвернулись, путь к «спасению» лежал только через унизительную капитуляцию перед ним.

Она сжала акт так, что бумага смялась. Усталость и отчаяние сменялись черной, бездонной яростью. Он хотел сломить ее? Он хотел, чтобы она приползла? Никогда. Но как подняться, когда все опоры — дело жизни и собственные дети — рухнули? Как?