Предатель. Я сотру тебя! (СИ)

Глава 9

Гудки шли вечность. Каждый гудок отдавался в тишине салона, как удар молота по наковальне сердца Лизы. Она стояла у окна, сжимая телефон так, что пластик трещал, глядя на свое бледное, искаженное страхом отражение в темном стекле. Господи, дай сил. Дай ему сил.

— Алло? Мам? — Голос Михаила в трубке был сонным, но мгновенно насторожившимся. — Что случилось? Ты…? Три ночи!

— Мишенька, — голос Лизы сорвался на первом же слове. Она сглотнула ком в горле, заставив себя говорить ровно, четко, как намечала. — Сынок, слушай. Не пугайся. Я… Я должна тебе сказать что-то очень тяжелое. Сядь, пожалуйста.

— Мам, ты меня пугаешь. Говори. — В его голосе уже не было сонливости. Только тревога и сталь, унаследованная от обоих родителей.

— Сегодня… сегодня в ресторане я застала папу. С другой женщиной. — Слова давились, как камни. — Они… целовались. Страстно. Я… я видела. — Она сделала паузу, слыша, как он резко вдохнул в трубку. Мертвая тишина на другом конце. — Мы… мы с папой разводимся… Я знаю, это шок, ужасный шок. Задавай любые вопросы. Или молчи. Я люблю тебя бесконечно. Я здесь. Всегда. Я… я еще не сказала Кате. Скажу завтра утром. Пожалуйста… пожалуйста, не звони ей сейчас. Дай мне сказать ей самой. Лицом к лицу.

Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая. Лиза слышала собственное бешеное сердцебиение в ушах.

— Мама… — голос Миши наконец прозвучал, хриплый, чужий. — Ты… ты уверена? Может, показалось? Может, это коллега? Или… родственница какая? Может, ты неправильно поняла? Папа… папа бы не стал. Не мог. — В его словах не было злости. Было отчаянное отрицание. Потребность найти любое объяснение, лишь бы не верить в кошмар.

Боль сжала сердце Лизы. Она ожидала шока, гнева, вопросов. Но не этого слепого, детского неверия.

— Миша, сынок… — она попыталась смягчить голос, но он дрожал. — Я видела. Очень отчетливо. И… я не одна видела. Весь ресторан. Я… я отреагировала. Эмоционально. Он не отрицал. Он… он пришел сюда, в салон. Угрожал. — Она не стала вдаваться в подробности проверки. Не сейчас.

— Эмлционально? — Голос Миши стал резче. — Мама, что ты сделала? Может, ты… ты спровоцировала? У вас были ссоры? Ты устала? Стресс? Салон? Может, ты что-то не так поняла из-за нервов? Папа… он не такой! Он любит тебя! Он любит нас!

Каждое слово было ножом. Он искал вину в ней. Оправдывал его. Предателя. Горькая желчь подкатила к горлу. Она сглотнула.

— Миша, я трезва. Я в своем уме. Я видела то, что видела. И он подтвердил это своим… бездействием. Своими угрозами. — Она сделала глубокий вдох. — Я не прошу тебя сейчас поверить или принять. Я прошу… дать время. Не звонить Кате. Не звонить папе. Просто… перевари. Пожалуйста. Для меня.

Еще одна пауза. Потом тяжелый, сдавленный вздох.

— Хорошо, мам. Я… я не буду звонить. Ни Кате. Ни… ему. — Он с трудом выдавил последнее слово. — Но… я не понимаю. Я… я должен подумать. Перезвоню. Завтра. Или… позже.

— Хорошо, сынок. Хорошо. Я здесь. Я люблю тебя. Очень. — Голос ее снова дрогнул.

— Я знаю, мам. Спокойной ночи. — Соединение прервалось. Коротко. Холодно.

Лиза опустила телефон. В глазах стояли слезы, но она не дала им пролиться. Он не поверил. Ее рациональный, взрослый сын… не поверил. Предпочел думать, что она сошла с ума, спровоцировала, ошиблась. Боль за сына смешалась с новой волной ярости на Бориса, который даже на расстоянии отравлял их детей своей ложью, своим ложным образом.

Утро не принесло облегчения. Лиза провела почти бессонную ночь в салоне, дожидаясь, когда можно будет идти домой — в пустую крепость, где предстоял еще более страшный разговор. Она накрасилась тщательно, скрывая синяки под глазами, надела строгий костюм — доспехи. Надо было быть сильной. Для Кати.

Она заказала Кате любимые круассаны, поставила какао. Сердце колотилось, как птица в клетке, когда она услышала шаги дочери на лестнице. Катя вошла на кухню, еще сонная, в пижаме с единорогами, ее юное лицо беззаботное.

— Привет, мам! — Она зевнула, потянулась. — Что за пир? Экзамены еще не скоро… — Она села, взяла круассан.

— Катюша… — Лиза села напротив, взяла ее руку. Ладонь дочери была теплой, доверчивой. — Доченька, мне нужно сказать тебе что-то очень важное. И очень тяжелое. — Она увидела, как беззаботность мгновенно слетела с Катиного лица, сменившись настороженностью. — Это про папу. И про меня.

— Что? Папа что? С ним что-то? — В глазах Кати мелькнул страх.

— С ним все в порядке. Физически. — Лиза крепче сжала ее руку. — Катюш… вчера… я застала папу. В ресторане. С другой женщиной. Они… они были вместе. Очень близко. — Она не смогла сказать "целовались". Не перед дочерью.

Катя выдернула руку, как от огня. Ее лицо побелело.

— Что? — Шепот был еле слышен. — Что ты сказала? Нет… Мама, нет! Ты врешь! Или… или ошиблась! Может, это работа? Клиентка? Может, ты не так поняла? — Голос ее повышался, становился визгливым. Глаза огромными, полными ужаса и отрицания. Точь-в-точь как Миша.

— Катя, я видела. Я не ошиблась. Он… он не отрицал. — Лиза попыталась снова взять ее руку, но Катя отпрянула, вскочила из-за стола.

— Нет! Не верю! Не может быть! Папа… папа бы никогда! — Слезы хлынули из ее глаз. Но это были не слезы горя. Это были слезы ярости. Ярости на нее. — Ты… ты его довела! Ты вечно на работе! Вечно усталая! Вечно всем недовольна! Он же говорил! Говорил, что ты холодная! Что тебе только салон важен! Ты сама виновата! Ты все испортила! Ты разрушила нашу семью!

Каждое слово било Лизу по лицу, как хлыст. Она сидела, онемев, глядя на дочь, чье лицо, обычно такое милое, исказилось ненавистью и болью.

— Катенька, нет… — попыталась она вставить слово, но голос предательски дрожал. Смятение охватило ее. Она была готова к слезам, к вопросам, даже к гневу. Но не к этой лютой, направленной на нее ненависти. Не к этим обвинениям, эхом повторяющим слова Бориса из салона. Он уже успел отравить ее?

— Молчи! — закричала Катя, трясясь всем телом. — Я не хочу тебя слушать! Ты врешь! Папа… папа хороший! Он любит нас! А ты… ты хочешь нас разлучить! Ты завидуешь, что я его люблю! Ты… ты предательница! Ты предала его! Предала нас!

Она развернулась и бросилась вон из кухни. Ее рыдания и топот ног по лестнице прозвучали для Лизы похоронным маршем. Дверь в комнату Кати захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стекла в буфете.

Лиза сидела за столом, среди недоеденных круассанов и остывшего какао. Две чашки. Двое детей. Никто не поверил. Сын сомневался, искал вину в ней. Дочь — ненавидела, обвиняла, называла предательницей. Слова Кати "Ты предала его!" звенели в ушах.

Предатель. Этим словом они теперь клеймили ее. Оба. И тот, кто настоящий предатель, уже праздновал первую победу в самой грязной игре — игре за души их детей.