Предатель. Я сотру тебя! (СИ)

Глава 8

Лиза стояла у стойки, пальцы все еще сжимали обрывок рваной купюры — жалкий символ только что начавшейся войны. Но сейчас война отступила на второй план, затмеваясь куда более страшной задачей. Дети.

Как сказать? Вопрос висел в воздухе тяжелее любых угроз Бориса. Она подняла голову, встретив собственный взгляд в огромном зеркале. В глазах женщины, только что бросившей вызов сильному врагу, читался ужас. Не за себя. За них.

Михаил. Ее Миша. Восемнадцать лет. Умница, целеустремленный, с детства мечтал о МГУ, о физике. И добился. Сейчас он там, в Москве, в общежитии, погруженный в новую, захватывающую жизнь. Гордость переполняла ее, смешиваясь сейчас с острой болью. Разрушить его мир? Рассказать по телефону, что отец, его герой, образец силы и воли, предал их всех? Что семья, которую он, возможно, скучал по ней вдали, рассыпалась в прах? Как это скажется на его учебе, на его вере в людей? Михаил был сильным, как она. Но даже сильные ломаются от удара в самое сердце. Позвонить сейчас? Но что сказать? Как? Или… подождать? Дать ему насладиться его победой, его студенчеством, хоть немного? Мысль о том, чтобы оттянуть его боль, была сладким самообманом. Правда все равно доберется. От Бориса? От Кати? От знакомых? Лучше — от нее. Прямо. Честно. Но… как?

И Катюша. Шестнадцать. Десятый класс. Ее маленькая принцесса. Папина дочка. До мозга костей. Борис души не чаял в Кате, баловал, носил на руках (буквально, даже когда она уже выросла из этого), был ее самым большим защитником и советчиком. Катя отвечала ему обожанием, слепым доверием. "Папа сказал" — было для нее законом. И при этом… Катя любила и ее, Лизу. Доверяла ей свои девичьи секреты, советовалась о платьях, о друзьях, о будущем. Она мечтала о престижном вузе, юриспруденции или международных отношениях, точно еще не решила. Готовилась серьезно, зная, что до поступления — два года упорного труда. Два года, которые сейчас висели на волоске.

Поймет ли? Сердце Лизы сжалось от леденящего страха. Катя — вся эмоции, вся чувства. Для нее мир делился на черное и белое. А тут… ее обожаемый папа и ее любимая мама. Кого верить? Чью боль принять? Лиза представляла ее реакцию: слезы, истерику, отрицание. "Мама, ты ошибаешься! Папа бы никогда! Ты его спровоцировала!" А если Борис уже опередил? Если он уже нашептал Кате свою версию, как пытался это сделать в салоне? Очернил ее, представил истеричкой, разрушительницей семьи? Тогда дочь может отвернуться от нее. Сознательно. Навсегда. Потерять Катю? Эта мысль была невыносимее любых финансовых крахов.

Она опустилась на кресло клиента, стиснув виски пальцами. Война с Борисом казалась почти простой по сравнению с этим. Там были правила, пусть жестокие. Там был враг. А здесь… Здесь были ее дети. Ее плоть и кровь. Их невинность, их доверие, их будущее — все это она должна была бережно, как хрусталь, опустить в кислоту правды.

Варианты проносились в голове, каждый страшнее предыдущего:

Сказать обоим сразу? Созвать "семейный совет" по видеосвязи с Мишей? Ужасная идея. Михаил — далеко, он не сможет обнять сестру, поддержать физически. А Катя может замкнуться или взорваться перед камерой. Им нужны разные подходы.

Сначала Кате? Она здесь. Она в эпицентре. Но сможет ли Лиза выдержать ее первую, самую острую реакцию? Справится ли сама? И не будет ли Катя звонить Мише сразу после, с искаженной болью версией?

Сначала Мише? Он взрослее. Рациональнее. Возможно, он станет ее опорой, поможет найти слова для Кати. Но… это перекладывание груза на сына. Он должен учиться, строить свою жизнь, а не разгребать родительские разборки. И опять — расстояние. Холод экрана не заменит объятий.

Ждать? Отложить разговор? Дать себе время собраться с силами? Но ложь молчанием — тоже предательство. И Борис не ждет. Он уже сделал свой ход (угрозу), и сделает следующий. Дети узнают — от него или от сплетен. Промедление — проигрыш.

Она поднялась, подошла к окну. За стеклом — спящий город. Где-то там был ее сын, мечтавший о звездах и формулах. Здесь, в этом городе, спала ее дочь, верившая, что мир прочен и надежен. И она, их мать, должна была стать тем, кто рухнет этот мир.

Решение пришло не как озарение, а как тяжелый, неизбежный камень, падающий на дно.

Правда. Только правда. Прямо. Без прикрас. Но с бесконечной любовью и готовностью принять их боль. Сегодня. Пока у нее есть хоть немного сил. Пока Борис не нанес следующий удар по их общей реальности.

Нужно позвонить Мише. Сейчас. Пока ночь, но он, скорее всего, не спит. Говорить четко, без истерик. Дать факты: "Я застала отца с другой женщиной. Сегодня. В ресторане. Мы разводимся. Это не твоя вина. Я люблю тебя бесконечно. Я знаю, это шок. Задавай любые вопросы. Или молчи. Я здесь. Всегда". Дать ему время переварить. Попросить не звонить Кате сразу, дать ей сказать самой.

Кате. Сказать завтра. Лицом к лицу. Тихо. Дома. Обнять крепко и не отпускать, пока буря не пройдет. Говорить проще: "Папа изменил мне. У него есть другая. Мы не сможем быть вместе больше. Это ужасно больно. Я знаю, как ты его любишь. Я тоже… любила. Это не твоя вина. Твоя любовь к нему — настоящая, и она имеет право быть. Я здесь. Я люблю тебя больше жизни. Мы прорвемся. Вместе." И быть готовой ко всему: к слезам, к гневу, к обвинениям, к отторжению. Выстоять. Быть ее скалой.

Страх сжимал горло ледяным кольцом. Боль за них — за Мишин шок, за Катины слезы — была острее любой измены. Но было и что-то еще. Решимость. Как в салоне, перед зеркалом. Как при звонке адвокату. Как при разрыве купюры. Сила матери, защищающей своих детенышей даже от горькой правды, потому что ложь — яд хуже.

Она взяла личный телефон. Нашла номер Михаила. Палец дрогнул над экраном. Сердце бешено колотилось. Она закрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох.