Предатель. Я сотру тебя! (СИ)

Глава 3

Тот насмешливый фырк Анны стал спусковым крючком для хищницы с безупречными манерами. Елизавета двинулась вперед с леденящей целеустремленностью. Ее рука, сильная и точная, как скальпель, впилась в саму суть претенциозности Анны — в роскошную, длинную платиновую прядь, спадавшую на плечо. Пальцы сомкнулись у самых корней, с такой силой, что Анна взвизгнула от боли и неожиданности, голова резко дернулась назад.

— Ай! Отпусти! Боря! — закричала Анна, пытаясь вырваться, тщетно цепляясь за руку Елизаветы.

Борис не шелохнулся. Его холодные глаза лишь сузились, оценивая силу и решимость жены. Помощи не было.

Елизавета наклонилась, приблизив свое лицо к перекошенному от боли лицу Анны. Запах дорогого парфюма перебивался едким химическим духом осветлителя у корней.

— Ой, милочка, прости, не удержалась! — голос Елизаветы звенел ледяной сладостью, громко и отчетливо в звенящей тишине зала. Она потянула захваченную прядь, заставив Анну вскрикнуть снова. — Такие роскошные… платиновые пакли! Натуральные, надеюсь? Или твой спонсор забыл оплатить коррекцию этих… — она ткнула пальцем свободной руки в темнеющие, желтоватые корни у виска Анны, — …печальных отросших кончиков? Ох, какая желтизна! Прямо как на дешёвом парике из секонд-хенда. — Елизавета покачала головой с видом разочарованного мастера. — Дорогая, тебе бы к нам в салон. Мы такие… недостатки умеем маскировать. Или вычищать вместе с пылью.

Анна захлебнулась яростью:

— Отпусти, сука! Ты мне волосы...

— Тише! — Голос Елизаветы ударил, как хлыст. Не крик, а приказ неоспоримой власти. Она резко дернула прядь вниз, заставив Анну пригнуться и захлебнуться. Лиза наклонилась еще ниже, ее губы почти касались уха девушки, а глаза, полные синего пламени, сверлили ее. — Взрослых не перебивают, девочка. Особенно когда они говорят правду. Ты влезла не в свой разговор и не в свою жизнь. Теперь получишь урок. Тихий. И очень… наглядный. О порядке.

Эти слова, сказанные шепотом, но слышимые ближайшими столиками, были страшнее крика. Анна замолчала, беззвучно рыдая, ее тело мелко дрожало. Самоуверенность испарилась.

Елизавета выпрямилась, не отпуская платиновой пряди. Она была безупречна. Только рука, держащая волосы Анны, выдавала железную хватку. Она повернулась и повела девушку к выходу. Не волокла, а вела, как непослушного щенка на поводке, заставляя идти мелкими, унизительными шажками. Анна шла, согнувшись, придерживаясь за руку Елизаветы, чтобы уменьшить боль, ее лицо скрыто занавеской испорченных слезами и тушью волос.

Марш позора через зал «Лазурита» был абсолютным. Звон разбитого Анной фужера прозвучал громко. Все замерли. Взгляды — шок, ужас, скрытое восхищение — провожали эту пару: грозную королеву в изумруде и ее жалкую, униженную пленницу с фальшивым золотом волос.

У массивных дубовых дверей Елизавета остановилась. Она резко дернула Анну за волосы, заставив ее выпрямиться и встретить свой взгляд. Лицо девушки было размазанной маской стыда.

— Запомни, — голос Лизы был тихим, стальным. — Порядок восстановлен. Урок вежливости дан. Теперь — марш. И больше никогда не попадайся мне на глаза. Ты — мусор, который выметают.

Она резко отпустила прядь, как отбрасывая грязную тряпку. Анна, потеряв равновесие, шлепнулась на пол у самых дверей, всхлипывая, прикрывая голову и испорченные волосы.

Елизавета не взглянула на это зрелище. Она повернулась к швейцару, замершему в оцепенении. Ее лицо — маска ледяного спокойствия.

— Ущерб за разбитый фужер и упавший стул, — кивнула она в сторону зала, — Она открыла сумочку, достала изящный кошелек и вынула две крупные купюры из отделения, где хранила деньги. Сунула их хостесу. — извините за беспокойство. И… освободите проход. Здесь неуместно скопление отходов.

Только теперь, перед самым уходом, Елизавета позволила себе поднять взгляд на Бориса. Он стоял у своего стола и его поза была напряжена. Их взгляды встретились через весь зал, полный шокированных людей. В его глазах не было раскаяния. Была настороженность. Расчет. И, возможно, тень уважения к этой незнакомой, неистовой силе, что была его женой.

Именно в этот момент, глядя в эти холодные, знакомые до боли и теперь чужие глаза, мысль пронзила Елизавету с кристальной ясностью, как ледяной осколок:

Я сотру тебя, Борис. До твоих истинных, жалких корней. Как эту твою куклу..

Она не дрогнула. Не отвела взгляда. Лишь едва заметно, почти неуловимо, приподняла подбородок.

Затем, не удостоив его ни словом, ни жестом, Елизавета Киреева плавно развернулась и ушла.