Предатель. Я сотру тебя! (СИ)

Глава 29

Зал суда для предварительного слушания был душным и казенным. Лиза сидела рядом с Макаровым, пытаясь дышать ровно. Его ледяное спокойствие было ее опорой, но сегодня она чувствовала себя особенно уязвимой. Неделя после звонка Кати, нервное ожидание суда — нервы были натянуты как струны. И была правда, о которой она молчала даже с Макаровым. Правда, которой было стыдно.

Напротив, разыгрывая спектакль глубоко страдающего человека, сидел Борис. Его адвокат, упитанный мужчина с пронырливым взглядом, что-то шептал ему на ухо. Борис кивал, делая скорбное лицо, но когда его взгляд скользнул в сторону Лизы, в нем промелькнуло нечто хищное и уверенное. Он знал.

Судья открыла заседание. Формальности. Суть иска.

Адвокат Бориса встал первым, расправив пиджак с театральным жестом.

— Уважаемый суд! Мой доверитель, Борис Владимирович, глубоко потрясен и огорчен безосновательными обвинениями супруги. Он отрицает измену! Гражданка Анна С. — уважаемый клиент его компании. Их встреча в ресторане носила исключительно деловой характер. Обсуждение перспектив сотрудничества. К огромному сожалению, госпожа Елизавета Анатольевна, движимая неконтролируемой ревностью и ложными подозрениями, ворвалась в заведение и устроила чудовищный скандал!

Лиза сжала руки на коленях. Сердце бешено колотилось. Деловой характер... Ложные подозрения...Кислый привкус лжи и стыда подступил к горлу.

— Она публично оскорбила моего доверителя и гражданку С., — голос адвоката гремел, нарочито возмущенный, — а затем, в приступе неконтролируемой агрессии, набросилась на гражданку С.! Оттаскала ее за волосы! Нанесла ей несколько ударов! И буквально вышвырнула из ресторана на глазах у многочисленных свидетелей! Мой доверитель ошеломлен от увиденного. Гражданка С. перенесла сильнейший стресс, у нее диагностированы ушибы и ссадины! Мы готовы представить медицинское заключение и показания свидетелей!

В зале повисло тяжелое молчание, прерванное шепотом. Журналисты лихорадочно строчили. Лиза почувствовала, как горит лицо. Это была правда. Ужасная, унизительная, но правда. В тот день, увидев их вместе, услышав ее смех, увидев его руку на ее талии, что-то в ней сорвалось. Годы накопившейся усталости, подозрений, невысказанных обид — все вырвалось наружу одним слепым, яростным порывом. Она не помнила деталей, только вспышку красного перед глазами, крик Анны, ощущение чужих волос в пальцах, толчки охраны... Потом — глухой стыд и осознание, что она сама дала Борису козырь. Она не говорила об этом Макарову, надеясь, что это останется в прошлом. Наивно.

Судья смотрела на Лизу теперь с явным неодобрением и настороженностью. Борис опустил голову, изображая стыд за супругу, но Лиза видела, как торжествует уголок его губ. Попала в ловушку, Лиза. Сама.

— Подобное неадекватное, агрессивное поведение истицы, — продолжал адвокат, вдавливая нож глубже, — ставит под серьезнейшее сомнение ее душевное здоровье и, главное, ее способность быть адекватным, безопасным родителем для несовершеннолетней дочери! Катерина, которая, мы не сомневаемся, стала свидетельницей или знает об этом диком инциденте, глубоко травмирована! Борис Владимирович любит свою жену! Он любит детей! Он готов простить этот срыв, пойти на любую терапию ради сохранения семьи! Мы умоляем суд не рушить семью на основании ревнивых фантазий и дать сторонам шанс на примирение!

Слово взял Макаров. Он поднялся медленно. Его лицо было непроницаемым, но Лиза, сидя рядом, почувствовала, как напряглись мышцы его спины. Он не знал. И теперь ему приходилось импровизировать.

— Уважаемый суд, — его голос, тихий и четкий, резал тягостную тишину. — Попытки ответчика представить доказанную измену (фотографии интимного характера в неформальной обстановке ресторана, показания свидетеля, видевшего их поцелуй) как деловую встречу — вызывают лишь недоумение. Что касается инцидента, описанного представителем ответчика...

Макаров повернулся к Лизе. Не упрекающе, а вопросительно. Она встретила его взгляд и мельком кивнула. Да. Было. Стыдно, но было. Он почти не дрогнул.

—...то, безусловно, любое проявление физической агрессии недопустимо, — продолжил Макаров, выбирая слова с ювелирной точностью. Он не мог отрицать факт, но мог смягчить контекст. — Однако суду следует учитывать чрезвычайную провокативность ситуации, в которой оказалась моя доверительница. Обнаружить супруга в обществе другой женщины в романтической обстановке после месяцев подозрений и холодности — это тяжелейший психологический удар. Ее реакция, безусловно выходящая за рамки допустимого, была мгновенной, аффективной вспышкой отчаяния и боли, спровоцированной шоком и вопиющим поведением ответчика. Это не оправдывает поступок, но объясняет его природу. Это единичный срыв на фоне длительного эмоционального насилия со стороны ответчика, а не проявление системной агрессии или неадекватности. Истица глубоко сожалеет о случившемся.

Лиза опустила глаза. Слова Макарова были правдой — боль, шок, аффект. Но стыд грыз ее изнутри. Она дала слабину. И Борис этим воспользовался.

— В отличие от холодной, спланированной измены ответчика, — голос Макарова стал жестче, — его попыток дискредитировать истицу и сознательного вовлечения их несовершеннолетней дочери в конфликт, что наносит ребенку куда более глубокую и долговременную травму, чем единичная сцена ревности. Доверие в браке уничтожено действиями ответчика. Брак несостоятелен. Мы настаиваем на его расторжении и просим суд назначить дату основного слушания для рассмотрения всех вопросов, включая определение места жительства дочери, с обязательным учетом заключения независимого детского психолога о реальной ситуации в семье и влиянии каждого из родителей на психику ребенка. Предлагаем суду ознакомиться с доказательствами измены ответчика.

Макаров положил папку с фотографиями (неопровержимо демонстрирующими не деловую. а интимную обстановку встречи) и показаниями свидетеля перед судьей. Борис снова побледнел. Его адвокат заерзал.

Судья просмотрела фотографии, затем перевела взгляд на Лизу, потом на Бориса. Ее лицо было серьезным.

— Суд принимает к сведению доводы сторон и представленные материалы, — произнесла она нейтрально. — Назначается основное слушание через три недели. До этого срока стороны могут представить дополнительные доказательства. Особое внимание суда обращено на ситуацию с несовершеннолетней дочерью, Катериной.

Суд настоятельно рекомендует сторонам:

Истице: Воздержаться от любых действий, которые могут быть расценены как агрессивные или неадекватные. Пройти консультацию психолога (рекомендация, не приказ).

Ответчику: Немедленно прекратить любые попытки манипулировать ребенком и вовлекать его в конфликт родителей.

Определение места жительства Катерины будет выноситься исключительно исходя из ее интересов, с обязательным учетом заключения судебно-психологической экспертизы и акта обследования условий жизни. Любые действия, травмирующие ребенка, будут строго негативнооценены судом.

Предварительное слушание закрыто.

Лиза встала. Ноги были ватными. Стыд жгли ее изнутри. Она видела осуждение во взгляде судьи после рассказа о ресторане. Видела, как Борис, выходя, бросил на нее взгляд — торжествующий и презрительный. «Сломалась, дура? Теперь Катя моя».

Но она также видела панику, мелькнувшую в его глазах, когда Макаров предъявил неопровержимые доказательства измены и заявил о манипуляциях с Катей. Его план использовать ее срыв как главный козырь сработал лишь частично. Суд не снял вопрос об измене и назначил экспертизу по Кате.

Макаров молча собирал бумаги. Когда они вышли в пустой коридор, он остановился и посмотрел на Лизу. В его глазах не было осуждения, но была жесткая констатация:

— Почему вы мне не сказали?

— Я... я думала, это не важно. Что это лишь моя... слабость, — прошептала Лиза, глядя в пол.

— В суде важна вся правда, Елизавета Анатольевна. Особенно та, которой стыдно, — сказал он тихо, но весомо. — Теперь это их козырь. Но не смертельный. Мы сделаем акцент на аффекте, на провокации Бориса. И главное — на его систематическом вреде детям. Экспертиза по Кате — наш шанс. Но вам нужно быть идеальной с этого момента. Никаких срывов. Только холодный расчет. Понятно?

Лиза кивнула, сжимая руки. Горький урок был усвоен. Ее ярость, ее боль — они были реальны, но в войне с Борисом они были ее слабостью. Теперь ей предстояло научиться сражаться без них. Стыд и страх за Катю смешивались с новой, стальной решимостью. Битва за дочь только начиналась, и цена ошибки стала катастрофически ясна.