Предатель. Я сотру тебя! (СИ)

Глава 23

В родительской квартире после отъезда Лизы было мертвенно тихо, всё насыщено невыплаканными слезами и невысказанным гневом. Ольга Степановна бесцельно переставляла чашки на столе, ее пальцы дрожали. Анатолий Иванович стоял у окна, кулаки все еще сжаты, его взгляд буравил темноту за стеклом, где только что скрылись огни машины дочери. Образ Лизы — такой сильной и такой израненной одновременно — стоял перед ними. И слова о Кате, жившей в наговоре Ирины Викторовны, жгли как раскаленное железо.

Лиза ехала по ночному городу, опираясь на руль так, будто он был единственной реальной опорой.

Внутри бушевал вихрь: облегчение от сказанного родителям, их поддержка, которая грела как робкое солнце сквозь тучи, и ледяная глыба страха за Катю. Мысли путались: «Папа сдержит слово? Не полезет к Борису? Мама не сорвется к Ирине? Катя... Боже, что они ей там внушают? Миша... держится, но как долго?»

Горечь от предательства Бориса смешивалась с грызущей виной перед детьми и усталостью, которая проникала в самые кости. Она чувствовала себя судном без руля, выброшенным в шторм после двадцати лет спокойного плавания.

Внезапно тишину салона разорвал резкий, настойчивый звонок телефона, подключенного через Bluetooth колонки. Сердце Лизы ударило в ребра с такой силой, что перехватило дыхание. На экране мультимедиа ярко горело имя: "Катюша". Но вместо привычного тепла, это сердечко сжалось в ледяной комок страха. Знакомый номер сейчас казался миной замедленного действия.

Лиза машинально прижала машину к обочине, не глядя, куда едет. Рука дрожала, когда она нажала кнопку ответа. Голос, вырвавшийся из динамиков, был чужим — искаженным истерикой, ненавистью, слезами. Звучал он так громко и пронзительно, что физически больно ударил по слуху.

— Мама!!! — завопила Катя, и в этом крике не было ничего детского, только чистая, неконтролируемая ярость. — Ну что, нажаловалась бабушке с дедушкой?! Настроила их против папы?! Ты просто МОНСТР!

Слова вонзились в Лизу как ножи. Она попыталась вставить хоть слово, голос сорвался:

— Катюша, успокойся! — он звучал хрипло, неестественно высоко. — Ты не понимаешь всей ситуации! Папа...

— Папа ПЛАЧЕТ! — Катя перебила ее, крича так, что динамики захрипели. — Из-за тебя! Он такой несчастный! А ты... ты со своим этим ПИАРЩИКОМ, наверное, ужинаешь! Веселишься! ПРЕДАТЕЛЬНИЦА!

«Пиарщиком». Это слово, брошенное с такой ядовитой интонацией, прозвучало как приговор. Лиза вдруг поняла со страшной ясностью: это не просто слова Кати. Это дословный повтор Ирины Викторовны. Ее интонации. Ее ненависть. Свекровь не просто настраивала, она вкладывала свою злобу в уста внучки.

— Катя, слушай меня... — попыталась Лиза снова, чувствуя, как комок бессилия растет в горле, сдавливая дыхание.

— Нет! — крик Кати достиг апогея. — Ты сломала все! Нашу семью! Папу! МЕНЯ! Я тебя НЕНАВИЖУ! НЕ ЗВОНИ МНЕ БОЛЬШЕ НИКОГДА!

Резкий, оглушительный крик. А потом ….

Тишина.

Она повисла в салоне машины тяжелее бетонной плиты. Гулко, болезненно стучало в висках. Лиза сидела, вцепившись в руль так, что пальцы побелели и онемели. Она не видела дорогу перед собой, не слышала шум города. Перед ее внутренним взором стояло только искаженное ненавистью лицо дочери, слышался этот чужой, полный яда голос. Слова "НЕНАВИЖУ" и "ПРЕДАТЕЛЬНИЦА" эхом бились о стенки черепа.

Внешне — она была статуей. Безупречный макияж не скрывал мертвенной бледности. Прямая спина казалась высеченной из камня. Но внутри... внутри рушилось все. Гранитная стойкахарактера, которую она так тщательно выстраивала годами, дала трещину.

Холодная ярость на Бориса, железная решимость в борьбе за салон, уверенность в своей правоте — все рассыпалось в прах перед этим детским криком ненависти.

И тогда случилось то, чего не было даже в ресторане при Борисе. То, чего она не позволяла себе ни перед кем. По щекам, предательски горячим, медленно поползли слезы. Сначала одна. Потом еще. Они жгликожу, оставляя темные дорожки на пудре. Ком в горле сдавил так, что захрипело дыхание. Она бессильно уронила голову на руки, все еще вцепившиеся в руль. Тихие, глухие рыдания вырвались наружу — сдавленные, полные отчаяния и такой пронзительной боли, что казалось, она разорвет грудь изнутри. Это были слезы не просто обиды, а краха. Краха материнства? Краха веры в то, что правда восторжествует? Краха сил?

Впервые за весь этот кошмар — от измены до ботов, от клеветы до судебных тяжб — она сломалась.

Она не могла сдержать ледяного ужасаперед тем, что ее дочь, ее кровь, смотрит на нее глазами врага. Не могла заглушить вопящее чувство вины, поднимавшееся из самых глубин: «А вдруг я действительно во всем виновата? Вдруг я что-то упустила? Не уберегла?»

Она плакала. Тихо. Беспомощно. Одна в машине на обочине ночной дороги, лицом к лицу со своим самым страшным поражением. И конца этим слезам не было видно.