input

Глава 41

Пока карета, подскакивая на ухабах, несла нас через пустынные утренние улицы, я наконец позволила себе расслабиться, прислонившись к теплому плечу Морана. Адреналин отступал, оставляя приятную усталость и легкое головокружение от успеха.

– Там была не только переписка, – тихо сказала, глядя в запотевшее стекло. – В той же шкатулке лежал приличный запас золотых украшений. Не монастырской скромности. Содержание юной особы тянет за собой солидные расходы.

– А источник в письмах не упоминался? – небрежно поинтересовался Моран, явно не рассчитывая на такое везение.

– Мельком. – Я прикрыла глаза, чтобы точнее вспомнить строчки. – Он обещал ей новые «подарки из фонда Святой Агаты», как только «старая дура» подпишет очередной благотворительный транш. – Внимательно посмотрела на нахмурившегося Морана. – Что это за фонд?

– Личный благотворительный фонд королевы. Для помощи сиротам и вдовам погибших солдат. Одно из ее любимых детищ. Она лично курирует отчетность… или думает, что курирует.

Само собой, пазл тут же сложился в ясную, но отвратительную картину.

– Интриги, шпионы, содержание любовницы. Все это требует денег, очень больших денег, – проговорила я медленно, выстраивая логическую цепочку как дифференциальный диагноз. – У королевы они есть. У Вальдора – формально нет. Зато у него есть влияние на королеву и доступ к ее фонду. Значит, у него есть «черный бюджет», о котором никто не знает.

Моран отвернулся, изучая серый пейзаж за окном. По тому, как плотно сжались его зубы, было ясно: мой намек понят.

– Ты думаешь, Вальдор обкрадывает казну? Фонд? – спросил он без эмоций.

– Уверена, – поправила я. – Фонд Святой Агаты, личная благотворительность королевы… Кто будет тщательно проверять счета, идущие на сирот? Кто усомнится в честности фаворита, радеющего о благе вдов? Это идеальная схема для отмывания денег и коррупции. Он изымает королевское золото через фонд, часть оставляет себе, часть, для видимости, тратит по назначению.

Все логично. Если совсем не кормить сирот, они умрут с голоду. Но можно выдавать ровно столько еды, чтобы только выжить. И жаловаться эти несчастные вряд ли рискнут, ведь, если помощь прекратится, они лишатся и этого мизера.

Моран резко повернулся ко мне. В его глазах бушевала буря: отвращение к грязным методам, понимание их эффективности и яростное нежелание опускаться до этого уровня.

– Даже если это так… Использовать это? Обнародовать? Такая новость ударит в первую очередь по репутации королевы! Это подло!

– А Вальдор – белый пушистый котик? – парировала я, пересаживаясь на сиденье так, чтобы смотреть Морану в глаза. – Он подставляет невинных, устраивает дуэли, шантажирует женщин, похищает детей и, вполне вероятно, годами обворовывает свою благодетельницу. Мы не играем в благородные рыцарские турниры. Мы ведем биологическую войну с патогеном, который уже глубоко проник в организм государства. И лечить иногда придется грязными инструментами.

Моран сжал кулаки и отвел взгляд. Я видела, как он борется сам с собой, с кодексом чести, вбитым в него с детства.

– Нам не нужен публичный скандал, – мягко сказала, кладя руку на его кулак. – Нам нужен ключ. Кто ведет счета? У фонда должен быть бухгалтер. У Вальдора – тем более. Личный, верный человек, который годами сводит дебет с кредитом в этой темной бухгалтерии. Вот наша задача на сегодня-завтра. Найти этого человека. Или того, кто знает о растратах и боится за свою шкуру. Через него мы получим неопровержимые доказательства не только измены, но и финансового предательства. И тогда решим, как этим воспользоваться. Но сначала его надо найти.

Моран долго смотрел на меня, изучая лицо, потом тяжело выдохнул.

– Ты права, – прошептал он с горечью. – Искать будем среди клерков казначейства и служащих фонда. У меня есть пара людей, которые могут начать тихие расспросы.

– Ищи того, кто живет не по средствам, – добавила я, вспоминая принципы выявления коррупции из своего мира. – Или того, кто внезапно уволился, уехал, исчез из поля зрения. Этот человек, может, сам не участвовал в воровстве, но видел его, а доказать побоялся. Потому и сбежал. Патология всегда проявляется симптомами.

Моран кивнул. В его взгляде появилась знакомая решимость, но теперь приправленная новой, непривычной для него горечью.

– Хорошо, моя слишком умная жена. – Его губы тронула кривая улыбка. – Начинаем поиск слабого звена в финансовой цепи.

Он потянулся ко мне, и его пальцы коснулись моей щеки. Я быстро поцеловала его запястье и улыбнулась. Жаль, но ни на что большее уже не было времени.

Карета свернула на знакомую улицу. Скоро дом, наша хрупкая временная крепость. Мне пора к Лоре, а Морану – на новую, более опасную охоту.

***

Последующие несколько дней спрессовались в странный, напряженный и уютный временной кокон. Жизнь в квартире подчинилась новому, тревожному ритму, где главными точками отсчета стали возвращения Морана.

Он появлялся редко, ненадолго, всегда усталый и сосредоточенный. От него пахло холодным воздухом и скрытым напряжением. Но каждый его приход превращался в маленький ритуал.

Первым делом он искал взглядом меня. Потом переключался на Лору. Та жалась ко мне, но очень серьезно наблюдала, как Моран сбрасывает плащ и тяжело опускается в кресло.

– Ты устал? – спросила она как-то, храбро залезая к нему на колени.

– Немного. – Моран кривовато улыбнулся.

– Мама говорит, когда устал, надо пить чай с мятой. И спать, – Повторить мои интонации у Лоры не получилось, но она очень старалась.

– Твоя мама, как всегда, права. – Тогда Моран изо всех сил старался сохранять серьезность, чтобы не рассмеяться.

А я уже несла ему чашку. Наши пальцы встретились на фарфоре. Он задержал мою руку на секунду дольше необходимого и провел большим пальцем по запястью – тайный жест, заряженный всем, на что у нас не было времени. Тактильная терапия – дозированная, но высокоэффективная.

Вечерами, когда Лора засыпала, прежде чем отправиться вместе в кровать, мы говорили. Вернее, говорил Моран, а я слушала, проводя мысленный анализ.

Его люди прочесывали финансовые конторы, казначейство, опрашивали отставных служащих. Информация была мутной, обрывочной, как симптомы неясного заболевания. Упоминалось имя главного бухгалтера фонда Святой Агаты. Это был тихий, незаметный человек, исчезнувший из города месяц назад. Официально – уехал к больной сестре в провинцию.

– Слишком аккуратно, – прокомментировала я. – Исчезновение ключевого свидетеля – классический признак причастности. Нам сгодится и кто-то попроще. Тот, кто мог все видеть, но не осмелился пикнуть.

На следующий день Моран ушел затемно. Лора, проснувшись и не обнаружив его за завтраком, надулась.

– Даже не пожелал мне доброго утра?

– Ему надо помочь другим дядям и тетям прогнать плохого человека, – объяснила я, наливая ей молоко.

– Дядя Моран справится, он сильный, – уверенно объявила Лора, разглядывая свою ложку.

– Конечно, – еще более уверенно ответила я.

– И добрый?

Вот этот вопрос застал врасплох. Понятно, что это всего лишь детская потребность в простой бинарной классификации мира.

– Он старается быть добрым к тем, кого считает своими, – сказала я наконец. – К нам, например.

Кажется, Лору это устроило. День, как всегда, прошел в играх, чтении и моих попытках научить ее основам гигиены в игровой форме – мы устроили «спасение» кукол от «микробов-монстров» с помощью мыла и воды.

Детский смех, звонкий и беззаботный, был лучшим антидотом от ползучей тревоги, сжимавшей мне горло каждый раз, когда я вспоминала, где и с кем сейчас Моран.

А он вернулся поздно, на исходе вторых суток. Не просто усталый – изможденный. Но в его позе, в том, как он вошел в комнату, была несвойственная ему в последнее время стремительная энергия.

Схватив за руку, Моран потащил меня в спальню, не став ждать, пока Марта уведет Лору. Едва дверь закрылась, он прислонился к ней, будто силы его оставили, и выдохнул:

– Нашел.

– Живого? – прошептала я.

Хотя и так было ясно: мертвому свидетелю Моран так бы не радовался.