Речитатив

Вилочка

– Я все-таки смазала маникюр, – сказала Виола, равнодушно разглядывая свои пальцы. – Но после твоего рассказа – какое это имеет значение? Придем домой – смою все к черту.

– Я вообще не понимаю, почему ты делала прическу, маникюр… Мы же едем кататься на лыжах.

– Хотелось быть красивой. И потом, ты же говорил, что мы сходим в ресторан поужинать. Хотя я никуда не хочу. Хочу домой… расслабиться, полежать на балкончике. На улице просто чудесно, утром было морозно, а теперь почти весенняя погода.

Она помолчала.

– Не могу выкинуть из головы фразу, сказанную им в самом начале, когда мы только познакомились: «У меня в жизни случилась история, которая вывернула меня наизнанку». Как же он с этим жил?

– Отрицание. Полное или частичное отрицание… Многие таким образом спасаются. Лучше всего такая самозащита срабатывает у людей безвольных, им лень углубляться в прошлое, для них и настоящее – слишком непосильный груз. Можно и таблетки пить, прозак, например, – и спокойно жить без прошлого или без какой-то его части.

– И все-таки мне его жалко. Ведь смерть той девушки, Инги, многое объясняет в его поведении.

– Что объясняет?

– Ну вот… его монологи, обращение к голосам.

– Вилочка, его не жалеть надо. Пожалей себя или лучше меня. Мы распивали чаи с убийцей…

– Ты меня Вилочкой назвал?

– Да, так получилось. Мне Ключик надоел.

– Я тебе надоела?

– Ты мне не надоела, – рассмеялся Юлиан. – Просто вдруг подумал, что Ключик звучит… как-то двусмысленно, вроде уголовной клички. У меня клиент был, так у его приятеля – бывшего уголовника кличка «мешок». Понимаешь? От мешка недалеко до отмычки, а от отмычки до ключика…

– Но я же скрипичный Ключик!

– Я просто решил, что обращаться к любовнице столь фигурально – дело нормальное. Но не к жене. Ты ведь в школе Вилочкой была. Так вот, открою тебе одну большую тайну. Тот двоечник, который тебя «Вилкой» обозвал – это был я. И таким вот манером я объяснился тебе в любви, но ты этого не сумела тогда понять, а я, сделав большой круг, вернулся на то же самое место и увидел ту самую девочку, которую я задолго до того… ну, ты понимаешь…

Юлиан нервно сунул руку в карман. На лице его появилась испуганное выражение:

– Черт! – сказал он. – Я же его сюда клал. – Тьфу ты, забыл! я же его потом переложил… – и он извлек из внутреннего кармана пиджака лакированную коробочку, открыл ее и достал оттуда колечко с изумрудиком.

– Жюля… – сказала Виола и всхлипнула.

– Когда мы были в Нью-Йорке, мне Яшка посоветовал это колечко. Изумруд, я полагаю, даст хорошую подсветку твоим глазам… Только не плачь. Я знаю, я тебя немножко помучил. И наверное, мучил бы еще, но вдруг понял, что не могу тебя потерять. Определенную роль Варшавский в моем решении, конечно, сыграл. Знаешь, я в какой-то момент подумал, что он тебя украдет, и, вполне возможно, у него эта мысль крутилась, но та женщина, погибшая от его рук – нет, от его взгляда – так вернее… Она что-то такое с ним сделала оттуда… Понимаешь, что я хочу сказать? Ты ему, наверное, напомнила ее, но он не смог, как волк, перегрызть лапу…

– Какой волк, Жюля, я ничего не понимаю?

– Сейчас объясню. Варшавский во время своей исповеди одну интересную мысль высказал о третьем сердце… Но эта такая механика… Лучше я тебе в другой раз расскажу. К черту ясновидца. Адам!

Юлиан крикнул неожиданно громко, сидевшие за столиком игроки в нарды, оторвались от своего занятия и внимательно, с некоторым упреком посмотрели на него.

– Адам, принеси нам два коньяка!

– У меня нет лицензии на крепкие алкогольные напитки. Могу вино принести, – извиняющимся голосом сказал Адам.

– Адам, пять минут назад я сделал этой женщине предложение.

– Я вас поздравляю… – несколько растерянно произнес Адам, потом оглянулся, посмотрел на увлеченных нардами игроков и тихо добавил: – У меня есть бутылка бренди, я держу на всякий случай. И музыку вам поставлю хорошую.

– Только не марш Мендельсона! – крикнул ему вслед Юлиан. – Что-нибудь такое, что волновало меня и эту девочку, когда нам было по четырнадцать лет. Из старого репертуара.

Адам появился через две минуты, на его подносе стояло блюдечко с арахисом и два винных бокала, в которых плескалось бренди.

– Они мои постоянные клиенты, но не хочу, чтобы лишние разговоры были. А музыку узнаёте?

– Это же «Буона сера, синьорина», – Виола даже прихлопнула в ладоши, услышав первые такты и хрипловатый голос певца.

– Я как раз недавно нашел старый диск Луи Примы. А это у него лучшая вещь.

Юлиан обнял Виолу и шепнул ей:

– А может быть, я Ключика даже оставлю для конспирации. Как думаешь? Если надо предупредить об опасности, буду делать так: «Тсс! Ключик! Атас!»

– Да хоть горшком назови, только в печь не сажай, – расхохоталась Виола и жадно поцеловала его в губы. – Видишь, я как чувствовала. Прическа, маникюр… Пусть смазала, но я такая счастливая, Жюлька, я тебя так люблю!

– Смотри, какой поворот делает жизнь: час назад Варшавский с его приступом панического страха и всей своей жуткой историей, а сейчас уютный бар. Мы. Луи Прима поет для нас. Может быть, иначе просто невозможно.

– Иначе – это как?

– Ну… чужая трагедия, которая вклинилась в нашу жизнь и вообще-то подтолкнула меня… Кстати, я забыл тебе сказать, он, когда уходил, очень просил меня узнать, что это за вещь Грига. Да мне и самому интересно. Как она называется, ты не помнишь?

– Помню, конечно, – сказала Виола. – Она у меня на диске есть, где собраны разные инструментальные пьесы… А вещь эта… сейчас, погоди… соната… нет, элегия Грига и называется она «Вечная весна».

Юлиан даже подпрыгнул на месте.

– Ты шутишь!

– Нисколько. – Виола посмотрела на него с удивлением и прикусила губу, догадываясь…

– Но ведь это как амнистия, которой он и не ждал, ты понимаешь? Вечная весна – это как прощение. Теперь-то он сможет спать спокойно. О таком везении он и не мечтал!

– Не надо, родной, – тихо сказала Виола. – Может быть, это амнистия, которую он заслужил, да и не ты ему судья. Отпусти это от себя.

Она обняла Юлиана, приглаживая его волосы, и потом шепнула, прикасаясь горячими губами к его уху: «Идем домой, я страшно устала, купим по дороге что-нибудь поесть, выпьем вина, можно камин разжечь. У нас, кажется, есть одно дрово.

– Дрово? – улыбнулся Юлиан.

– Я когда маленькой была, так говорила.

– А как насчет печеной картошки в древесной золе?

– Господи, как мне вдруг захотелось опять стать маленькой девочкой… Вспомнила Питер, наш дом на Чайковского, белая изразцовая печь в большой комнате, и дрово потрескивает, как будто сердитые гномики там о чем-то спорят… спорят и никак не могут прийти к согласию…