Речитатив

«Матушка»

…А рассказываю я это все вот почему. Однажды Полина позвонила мне и предложила пойти на пьесу польского драматурга Виткаси «Матушка». Она сказала, что читала в прессе очень хвалебные отклики. Особенно критики восхищались исполнительницей главной роли польской актрисой Барбарой Крафтувной, которую театр специально пригласил для участия в спектакле. Я вначале отнекивался, ссылаясь на суровый учебный график, но Полина оказалась на этот раз на удивление упрямой. Я согласился. Мы пришли в небольшой театрик, расположенный не в самом привлекательном месте старого Голливуда, на грязной, плохо освещенной улочке, и я, помню, подумал: стоило ли этой Крафтувне тащиться за тридевять земель, чтобы на ее спектакли зазывали людей по бесплатному абонементу. Мы заняли свои места, погас свет, и на сцену вышла невзрачная, маленькая женщина и пропела первые слова своей роли. Именно пропела, а не произнесла. Я бы назвал это даже не пением, а речитативом, причем, музыкальной гармонии или мелодичности в ее голосе не было совершенно. Какое-то подвывание, с чуть-чуть вопросительной интонацией, вроде бы намеренное искажение музыкальной фразы; но с первых минут ее голос произвел необъяснимый эффект хирургического проникновения авторского текста в мои внутренности. Ее партнеры по пьесе придерживались традиционной драматической декламации, и на их фоне Крафтувна творила поистине греческую трагедию. Хотя говорить о содержании пьесы я не берусь. По-моему, это был чистый сюр.

– Чистый что? – переспросил Варшавский.

– Сюр.

– Это французское слово, – подсказала Виола. – Отсюда – сюрреализм.

– А-а, понятно, я не расслышал.

– Действующие лица пьесы – как пауки в банке – к ним не испытываешь ни малейшей симпатии. Они будто иллюстрируют все смертные грехи… Словом, это сброд подонков, а главные герои – мать-алкоголичка и ее сыночек, бахвал и ничтожество, ничуть не лучше окружающих. Такой вот букет из цветов зла. В финале пьесы мамаша умирает, но перед этим она узнает, что ее сын не только мелкий жулик, но еще и предатель, подкупленный иностранной разведкой. И когда она пропела своим неровным, почти умирающем на дисканте голосом: «Мой сын – шпион?..», я, верите ли, оцепенел, у меня волосы поднялись дыбом. Никогда ничего подобного я не слышал и даже Виоле не рассказывал эту историю, хотя все, мною увиденное, сидит во мне очень глубоко. Меня с тех пор намного легче вытащить на оперу, которую я всерьез не воспринимаю, чем на драму. Иногда мы смотрим хорошие комедии. Но это другое. Это цепляет иные струны… Возможно, я пропустил прекрасных драматических актеров, проникновенную игру и замечательные находки. Но Крафтувна с ее «матушкой» для меня как бы единственное оправдание театральной условности. Я не хочу сравнивать. Я видел великую актрису, для которой маска трагедии стала не символическим жестом, а самой ее сутью. Все, что я видел до и после этого, может существовать для меня только с приставкой «псевдо». А разоткровенничался с вами я потому, что вы меня завели. Вы распекаете американский театр, совершенно не представляя, что это такое. Вы эту страну практически не видели, но по одному визиту в супермаркет стараетесь составить представление о духовности американцев.

– Нет-нет, Юлиан, вы не хотите взглянуть правде в глаза, – возразил Варшавский. – Ведь эта актриса приехала из Польши. Она привезла европейский стиль игры, темперамент, традицию, западную культуру, в конце концов…

– Неважно, – перебил его Юлиан. – Она играла свою роль на английском, ей ассистировали американские актеры, пьеса была поставлена американским режиссером. Все происходило на американской сцене для американской публики.

Юлиан замолчал, устало опустился на свой стул и стал помешивать ложкой уже остывший чай. Виола слегка сжала его локоть и понимающе улыбнулась ему.

– Вы очень эмоционально все нам рассказали, – медленно произнес Варшавский и посмотрел на Юлиана так, будто увидел его впервые. – Но знаете, я люблю заглядывать за кулисы эмоций. Как вы думаете, почему пьеса вызвала такой переворот в вашем сознании? Ведь вы психолог, и вам часто приходится расчленять подобные трагедийные узлы у своих пациентов. Может быть, в этой пьесе вы сами оказались в роли пациента, а актриса со сцены сумела что-то…

– Не исключено, – прервал его Юлиан. – Хотя тогда, восемнадцать лет назад, я еще не был психологом, я только учился. Но сегодня на собственном опыте могу вам сказать, что прикасаться к этим узлам человеческой психики не только самое трудное, но, пожалуй, самое опасное. И представьте, я иногда стараюсь не развязывать эти узлы, не заострять на них внимание. Я как бы игнорирую их или переношу акцент на что-то другое. Есть такое золотое правило в психотерапии: больше слушай, меньше говори. Но я с тех пор много раз возвращался к этой пьесе и к этой роли. И пришел к такому выводу: весь секрет в напевности, в речитативе. Скажите любое слово, не вкладывая в него никаких эмоций, и оно будет просто частью предложения, а потом произнесите это же слово нараспев, без эмоций, абсолютно нейтральным голосом, ничего не акцентируя, и вы услышите звенящую ноту трагедии… трагедии, которая была или будет…

– Ма-ма… – вдруг пропела Виола.

Ее голос дрогнул и сломался на последнем слоге, а губы выдули крохотный надувной шарик; он медленно поплыл вверх и прилепился к потолку рядом с лампочкой, и в ту же секунду где-то недалеко взвизгнула, словно брала пробный аккорд, пожарная сирена и сразу же включила свою воющую арию на полную мощь.

– Покоя от них нет ни днем, ни ночью, – сказал Юлиан.

Варшавский молчал. Глаза его блуждали по комнате, будто хотели на чем-то остановиться и не находили себе места. Вдруг он порывисто поднялся, подошел к Виоле, поцеловал ей руку и произнес:

– Жаль, но мне пора. Спасибо за вкусный обед, за ваше тепло и гостеприимство, а вам, Юлиан, за то, что держали меня весь вечер под высоким напряжением. Но я привычный.

– Да и вы нас время от времени шаровыми молниями обстреливали, – сбалагурил Юлиан. – Чувствуете, как пахнет озоном?

– Действительно, запах озона есть, – с изумлением произнес Варшавский.

– Ничего, не волнуйтесь, это я включил ионизатор.

Варшавский усмехнулся и подошел к двери. Потом, словно что-то вспомнив, он обернулся и произнес:

– Один раз за все это время вы были самим собой – в ту минуту, когда говорили о пьесе, которую смотрели двадцать лет назад, – он сделал паузу, ожидая услышать ответную реплику, но Юлиан неопределенно пожал плечами и, как маской, прикрылся своей ироничной улыбкой. – Эта Барбара… Напомните мне ее фамилию.

– Крафтувна.

– Сильная женщина. Она ведь в каком-то смысле ваш поводырь.

– Я не понимаю, о чем вы говорите…

– Мы все в этом мире в той или иной степени слепцы. Без поводырей мы легко теряем ориентацию и можем свалиться в пропасть. У меня есть свои поводыри, у вас – свои… Она, может быть, самый главный.

Он на секунду поднял голову, кому-то кивнул и затворил за собой дверь.