Речитатив

Связки

Юлиан говорил резко, внутренне приняв решение ударить пациента по самым болевым точкам без жалости, втыкая вокруг него ножи, как цирковой каскадер, и делая это с немалым и для себя, и для пациента риском. Он сам не сумел бы объяснить, почему принял это опасное решение, но теперь уже не мог остановиться. Глядя на потерянное лицо Александра, он решил чуть снизить накал атаки и сменить направление удара.

– Поймите, я не призываю вас одним махом разрубить этот узел. Начните с малого. Перво-наперво я вам посоветовал бы поменять внешний вид, что в вашей ситуации означало бы поменять образ жизни. Вы живете в Калифорнии, а выглядите, как питерский пролетарий эпохи Зощенко. Выкиньте в мусорник эти жуткие туфли, сработанные индийскими рабами. Оденьте сандалии на босу ногу или очень популярные здесь мокасины… Брюки немедленно смените на шорты, футболочку купите с каким-нибудь вызывающе-нежным дизайном, вроде вчера мною увиденного: силуэт потягивающейся киски, высоко выгнувшей зад, и текст: «Touch me…». Но главное – смените прическу. Сходите к Вилли, у которого салон на Дохини. Он – гей. У него золотые руки. Пусть он поколдует над вашей запущенной головой. Я бы посоветовал конский хвостик или даже косичку… Но ему виднее. Сразу хочу вас предупредить, Вилли обязательно начнет к вам клеиться. Не смущайтесь, он ко всем клеится. Я ему позвоню. Денег он с вас не возьмет. Пусть только уберет этот нелепый зализ из трех волосков у вас на макушке.

– А знаете, мне давно хотелось поменять прическу, затянуть сзади хвостик жгутом, у меня ведь длинные прямые волосы, но какой-то стопор возникал, не люблю выделяться.

– Да вы просто обязаны выделиться из толпы. Вы – поэт. Вам для этого не нужно краситься в зеленый цвет, превращаться в панка, но уйти от затхлого образа, в котором вы себя донашиваете, надо немедленно.

– Я не знаю, что со мной происходит, но почему-то я на все согласен. Мне подсознательно, наверное, давно уже хотелось себя поменять, вытащить из этой одежды… Я просто все время откладывал или отговорками занимался, вроде того что, вот, соберу стихи, издам новый сборник и стану другим человеком. Такой самообман игрока, прямо по Достоевскому: еще чуть-чуть – и стоп. Вот это «чуть-чуть» превратилось в заезженную пластинку, которую не знал, как остановить… А с уходом Нины и желание останавливать пропало…

– Вы полностью прервали свое общение с женой?

– Я разговаривал с ней пару раз по телефону.

– Кто кому звонил?

– Я – ей. Один раз она мне приснилась. Будто звала, помощи просила. Я позвонил, спросил не заболела ли, а во второй раз на ее имя посылка пришла…

– Что-то из этих разговоров вам стало понятно? Как она звучала? Вы почувствовали беззаботность, раскрепощение в ее голосе или напряженность, озабоченность… Счастлива ли она?

– Не знаю. Голос у нее был будничный, немного настороженный, видимо, она боялась, что я начну о чем-то просить. Но затем, когда услышала, что я никаких претензий не предъявляю, она вроде расслабилась и даже спросила, чем я питаюсь и убираю ли квартиру.

– Три месяца… – задумчиво произнес Юлиан. – Знаете, не случайно здесь, в Америке, когда человека берут на работу, ему дают испытательный срок три месяца, после чего хозяин принимает решение: подписать с работником трудовой договор или отправить восвояси. В нашей обыденной жизни, думаю, происходит то же самое. Женщина либо упоенно живет с новым любовником, находясь в такой эйфории, что о попытках вернуть ее не может быть и речи, либо к концу испытательного срока какие-то вещи ее уже начинают раздражать, какие-то его привычки, рассуждения. Она ведь сравнивает – иногда невольно – но сравнивает с тем, с кем жила все эти годы до разрыва. Сколько вы вместе были?

– Почти семь лет.

– Вы видели ее после ухода?

– Один раз, издали.

– Она вас видела?

– Нет, я, похоже, был в тени, метрах в двадцати от нее, она в мою сторону не смотрела.

– Как она выглядела?

– Ну, я бы сказал – озабоченно. Может быть, просто задумалась…

– А ведь это ниточка, за которую можно ухватиться… Какая-никакая зацепка. Что-то ее грызет. Не все складывается так, как хотелось бы. Вот здесь бы и выйти на сцену герою нашего времени. Поразить ее, ошеломить даже…

– Какому герою?

– Нашему американскому супермену. Вы сейчас поймете, о чем я говорю. Этих героев массовка создала и продолжает создавать неисчислимое множество, и у всех у них есть одна очень необычная черта, так сказать, общий знаменатель. Они умеют преображаться: кто в жука или летучую мышь, кто в рыцаря ночи или в Зорро… А то и просто в какого-нибудь универсального человечка. Поймите, у вас нет иного пути. Преобразите себя, заставьте ее любить себя опять и сильнее, чем раньше.

– Я совершенно не представляю, как это сделать.

– Скажите, стихотворение, которое вы читали, написано по свежим следам или это дань воспоминанию?

– В общем-то, я бы сказал – плод фантазии.

– Как? Неужели вам не приходилось сидеть в первом ряду партера перед широким экраном?

– Приходилось. Но сюжет стихотворения вымышлен.

– Сюжет? А по-моему, там есть только три вопля: хочу, хочу и еще раз хочу. Александр, сюжеты в стихах создают хорошо обеспеченные, окруженные любящими женщинами поэты-лауреаты. Их мало в природе, вы – не из их числа. Ваше стихотворение – вой одинокого степного волка… Вы помните этот роман?

– Помню, конечно.

– Хорошо помните? Я спрашиваю так настойчиво, потому что когда-то эта вещь Гессе стала для меня вроде учебника по психологии. Мятущихся героев в мировой литературе есть великое множество, но герой «Степного волка» более подходящ для сравнительного анализа, чем многие другие, потому что он одновременно отрицатель пошлости бытия и ее адепт. Он без этой пошлости сам бы опошлился, чтобы ненавидеть и презирать себя, нелюбимого. Такие типажи и Чехов любил изображать. Может быть, даже Гессе и перенял характер своего героя из чеховских интеллигентов, всех этих тузенбахов…

Понимаете, о чем я говорю? Вы тоже раб своего постепенного угасания. Но вас от степного волка отличает то, что он ненавидел мир вокруг себя, а вы ненавидете себя в этом мире. Он ненавидел пошлость, но жил в комфорте, окружив себя книгами, музыкой… Вы же завязли в однополярном мире собственной беспомощности, и вы сами должны себя оттуда вытащить. Просто взять себя за шиворот и вытащить. Его вытаскивала женщина. Вам, кроме вас, никто не поможет. Вы меня слышите? Подойдите к окну и распахните ставни, как та женщина, скорее всего, реальная в нереальном Марселе.

– Фу, черт, вы меня просто как плетьми исхлестали. Даже жарко стало.

– Жалко? Кого?

– Не-ет, я сказал жаром меня всего обдало. Конечно, это она – Нина… ее тело, ее слюнка на нижней губе, ее волосы – она вся, какой я ее вижу каждую ночь. Я просто превращаюсь в нее, понимаете, я живу в ней, ложусь в постель один и погружаюсь в нее… А несколько раз я буквально проигрывал сон, который мне приснился и который, по сути, был повторением стихотворения Набокова. У него есть такое стихотворение – «Лилит»…

– Опять Лилит?.. Не обращайте внимания, это моя герл-френд недавно мне про какую-то Лилит рассказывала. Она ведь, согласно легенде, стала ведьмой, ревнивой патлатой ведьмой…

– Нет-нет… у Набокова все сложнее. Там рай и ад, там… нет, нельзя стихи объяснять. Если у вас будет возможность, прочтите это стихотворение, и вы поймете, о чем я хотел бы рассказать, и не могу, не знаю как… Я когда-то у Мандельштама нашел поразительную фразу о том, что поэт по своей сути двуполое существо, и в стихах он расщепляет себя во имя внутреннего монолога. Для меня это звучит как постулат. Но то, что возможно в раскрепощенном мире стихов, совершенно немыслимо в жизни. Это мой приговор самому себе. Вы правы, я себя ненавижу и буквально с мазохизмом отдаюсь фантомам моей памяти, как астронавты в «Солярисе» Лема. Но что же мне делать? Как только я пытаюсь депортировать свое замороченное «я» в другие миры, оно опять возвращается…

Юлиан улыбнулся и, откинувшись в кресле, достал из кармана небольшую записную книжку с вложенной в сгиб шариковой ручкой.

– «Замороченное «я»» надо записать и на досуге подумать о его происхождении. Иногда такой анализ приносит любопытные продолжения… Знаете, Саша, у меня сейчас возникла одна мысль, но необходимо ваше соучастие. Я хочу, чтобы вы опять прочитали стихотворение, а я включу музыку, то есть получится что-то вроде мелодекламации, но не на публику – мне надо услышать, как трудятся голосовые связки души, а сие откровение только с музыкой и возможно. Хотите попробовать?

– Да, я читал в объявлении, что вы помогаете пациентам, разбавляя разговор такими музыкальными дивертисментами. Сразу стало очень интересно. Я люблю музыку. Иногда только ею и спасаюсь. У меня недавно проигрыватель сломался, так я чуть с ума не сошел.

– А телевизор у вас есть?

– Телевизор еще раньше сломался. Компьютер, правда, пока живой, но звуковая карта не работает. У меня почти все не работает. И скоро мозги поплывут…

– А если мозги поплывут, кто тогда будет слушать музыку, и превращаться в любимую женщину, и ее превращать в себя, и отделяться от земли, как сосок от груди, чтобы растворяться в звездах. Кто, я вас спрашиваю? Пьяный, никому не нужный, отупевший бродяга в тараканьей дыре?

– Не надо… прошу вас… – он низко опустил голову и покачал ею, как будто отталкивал накатывающиеся со всех сторон фантомы будущего.

– Разверните вашу бумажку, а хотите – читайте по памяти, даже если какое-то слово забудете, придет другое – и все получится… Я поставлю Чакону Баха. Вы любите Баха, Саша? Можете не отвечать… Отдайте ему ваши стихи… Он с ними поработает и сделает то, что вы сами не сумели… Бах выведет вас из темного душного зала на солнечную улицу Марселя. А это уже немало…

И Юлиан закрыл глаза, потому что ему не хотелось в этот момент смотреть на поэта, хотелось только слушать музыку и слово. Их соприкосновение, их мучительное проникновение друг в друга, их телесную близость и духовное откровение, вызывающее вспышку в сознании ярче магниевой и разливающее по всем порам, кавернам и капиллярам свой исцеляющий речитатив. И он знал, что в эту минуту комната с теми, кто в ней находился, оторвалась от земли, удаляясь от радужных огней и красиво убранных витрин, от суеты и тщеты, приобретая свое единственное место в пространстве и свой единственный, неповторимый и неделимый статус последней надежды.