Речитатив

«Диалог»

Мысль позвонить Варшавскому возникла у Юлиана совершенно случайно. Отдав свою машину на техосмотр, он размышлял о том, где бы убить час свободного времени, и тут увидел, что находится в двух кварталах от клиники доктора Левитадзе. Время было подходящее: полвторого. Если расписание Варшавского оставалось прежним, он, скорее всего, должен был медитировать в своем офисе.

Варшавский отозвался после первого же гудка, но в голосе его звучала настороженность, и создалось впечатление, что он говорит с оглядкой, словно его подслушивают.

– Не хотите посидеть со мной в кафе за чашкой кофе? – предложил Юлиан. – Я оказался рядом с вами, отдал машину в ремонт и появился часок свободного времени.

– Я кофе не пью, – ответил Варшавский.

– А чай?

– Чай стараюсь тоже избегать из-за кофеина…

– Вы и меня, похоже, стараетесь избегать, – рассмеялся Юлиан. – После последнего к нам визита вы будто в подполье ушли. Я спрашиваю у Виолы – в чем дело, пыталась ли она с вами созвониться, а она мне говорит, вы трубку не берете.

– У меня предотъездная лихорадка, – ответил Варшавский, и голос его зазвучал более раскрепощенно. – Надо успеть сделать массу дел, у меня длинный список, да и клиентура не иссякает. Как только я объявил в газете, что через две недели закрываю прием, так сразу хлынул поток страждущих.

– Вот и самое время набраться энергии. Тут рядом есть кафе, называется «Диалог». Они, между прочим, давят свежие соки. Вам апельсиновый сок дал бы хороший энергетический заряд.

– А что, это неплохая идея! – Варшавский повеселел. – Где, вы говорите, сие кафе находится?

Они сели за небольшой круглый столик на улице. Варшавский заказал высокий стакан свежевыжатого апельсинового сока и задумчиво помешивал его соломинкой. Юлиан бросал на него короткие, но внимательные взгляды. Что-то изменилось в облике звездочета. Появились усталость и безразличие. Он осунулся и как-то опростился, словно потерял интерес к жизни, и Юлиан, заметив бледно-желтое пятно у него на рубашке, сразу вспомнил поэта с его винными пятнами на куртке.

Разговор у них не клеился.

– У вас есть какая-то постоянная работа в России? – спросил Юлиан после долгой паузы. – Там сейчас, судя по газетам, суровые времена. Борьба с конкурентами усиливается, много заказных убийств, люди злые…

– То же, что и здесь, – поморщился Варшавский. – Только в Америке умеют скрывать социальные язвы хорошо подретушированным фасадом, а у нас всё на виду, но поверьте мне, будущее – там, а не здесь. Вот смотрите, Виола потеряла работу, ее выкинули на улицу, что бы она делала без вас? Я все вижу, через меня в этом офисе, – он небрежно махнул рукой в сторону клиники, – прошли сотни людей. Многие рассказывали о своих жизненных трагедиях. Очень грустно.

– А в России старики на помойках не роются в поисках пищи?

– В России другая беда: хорошие специалисты, ученые бегут из страны в поисках лучшей жизни. А лучшую жизнь надо создавать на своей земле, своими руками…

– Стать патриотом, борцом за светлое будущее с голой задницей и с шорами на глазах? Это уже ремейк, Леонард.

– Чепуха! Смотрите, израильтяне в пустыне, в своих кибуцах сумели и врагов одолеть, и создать крепкую державу, они сами ехали, их насильно никто на эти территории не затаскивал. И если вы, вместо того чтобы грудью защищать американский капитализм с его безжалостным конвейером, приехали в Россию, то вы бы поняли, как важно обрести смысл существования, а не прятаться от реальности в своих комфортабельных норках…

– Леонард, комфортабельная норка была добыта тяжким трудом, я пахал, как кибуцник, когда учился, и одновременно подрабатывал, чтобы выжить. Я, образно говоря, был брошен как рыба, привыкшая к пресной воде, – в морскую. Приходилось хватать ртом воздух и пуд соли съесть, пока привык к жизни в новой среде. И сегодня могу вам сказать так: зачем мне ваш пресный водоем, когда у меня есть океан.

– А если этот водоем – озеро Байкал, самое глубокое в мире! Я ведь вам не на Химкинском водохранилище предлагаю поселиться.

Юлиан покачал головой.

– Байкал давно не тот, что был, и весь процесс не имеет обратного хода. Лучше уж в океане. Опасно? Согласен. Много акул и всяких кусачих тварей, но зато приволье-то какое! И потом, мы с вами играемся в какую-то детскую игру… Помните, на разлинованной в клетку тетради рисовали условные корабли и потом пытались их уничтожить, тыкаясь по принципу системы координат в разные точки?

– Эта игра называется «Морской бой».

– Неважно, как она называется. На мировой сцене гибнут не бумажные корабли, а реальные подводные лодки, взрываются машины и целые города, и человек сегодня опять становится беззащитной игрушкой властей. Но капитализм все же отталкивается от утопии в правильном направлении, дает человеку выбор и права куда более реальные, чем ваши нынешние криминальные структуры. Здесь даже на животных боятся сейчас делать эксперименты, а там живые люди – подопытный материал. Знаете, как, например, проверяют на группе мышей их реакцию на боль? Подвергают всех электрошоку, сопровождая это дело световым или звуковым эффектом. И надо же, находятся одна-две особи, которые в следующий раз ведут себя, как прежде, значит, не дошло до них… Что ж, вдарим еще разок. А если это люди? Живые люди! Им каково?

Юлиан даже привстал и чуть наклонился к Варшавскому в полемическом задоре.

Варшавский раздраженно тряхнул головой:

– Что ж, история, как известно, повторяется дважды: один раз – как трагедия, другой – как комедия, что страшнее – не знаю. Наверное, все же в реальных обстоятельствах – это нечто среднее, вроде трагикомедии… И драматическая сцена России ничем не хуже американской, французской или китайской.

– А вам не кажется, что в России эта формула повторяемости зацикливается, и одна трагедия переходит в другую, только подретушированную, а та принимает облик веселой вдовы, но под маской скрывается все та же искалеченная жизнью старуха?

Варшавский опять поморщился, как от зубной боли:

– Историю не выбирают, как и страну. Какая есть… И все равно – это История с большой буквы.

– Плохо, когда История с большой буквы превращается в историю болезни.

Варшавский посмотрел на Юлиана долгим задумчивым взглядом.

– Мне пора, – сказал он. – Через полчаса надо начинать прием.

– Какого числа вы улетаете?

– У меня билеты на 12 декабря. Это воскресенье.

– Перед отъездом к нам не заглянете?

– Постараюсь позвонить. А зайти… Не знаю… куча дел впереди и всяческая суматоха… Больные, как я уже говорил, просто толпятся в приемной… Многим приходится отказывать.

– А-а, теперь понятно, почему на меня вдруг сынок набросился.

– Какой сынок? – спросил Варшавский.

– Тот, у которого мамаша слепая. Помните? Вы мне ее пытались подсунуть вместо Павлика-Юджина. А сынок мне чуть дырку в голове не сделал. Вчера пять раз звонил, уточнял время приема и спрашивал, действительно ли первая консультация бесплатная. Последний звонок от него поступил в десять вечера.

– Ну, я думаю это холостой выстрел.

– В каком смысле?

– Старуха неподдающаяся.

– А как же комната?

Варшавский рассмеялся:

– Теперь вы меня призываете к порядку? Мы, похоже, поменялись ролями. Я в лагерь пессимистов переметнулся. Шучу, конечно. Просто от старухи мало толку, а сынок ее нервный только усугубляет ситуацию, но я вам все же пожелаю успехов. И потом: комната вывезет… Так ведь?

Они поднялись. Юлиан, смял свой бумажный стаканчик от кофе и бросил его в мусорник, потом вскинул руку, посмотрел на часы и метнул хитроватую улыбку в сторону Варшавского:

– У меня к вам последний маленький вопрос: вы вот уедете, а комната опять превратится в обыкновенный рабочий офис, да?

– Не знаю, – ответил Варшавский после короткой паузы. – Господь нас одаривает иногда удивительными дарами, но с ним, как на базаре, не сторгуешься. Все может кончиться хоть завтра, а может и служить вам еще не один год. Это уже мне не подвластная область.