Речитатив

Кокошка

– Какой аромат! Неужели дары моря? – Юлиан едва переступил порог и застыл, полузакрыв глаза и вдыхая запахи доносившиеся из кухни.

– Жюль, это ты? – голос Виолы, заштрихованный шипеньем сковороды, урчанием вытяжного вентилятора и кваканьем телевизионной рекламы, звучал будто издалека.

– Конечно – я. И моя тень. Нас двое, и мы умираем от голода.

Последние слова он произнес, обнимая Виолу и целуя ее

в губы. – Я почувствовал что-то щекочущее мой язык, еще на подходе. Что у нас в меню?

– Спагетти. Вернее, спагеттини с морскими гребешками. Я как раз смотрела по телевизору соревнование лучших ресторанных шефов Нью-Йорка и высмотрела один рецепт для соуса. Правда, пришлось поизворачиваться, кое-какие ингредиенты заменила на то, что оказалось под рукой.

– А под рукой у Виолетты Викторовны в этот день оказались: орех мускатный с острова Святой Елены, имбирь с берегов Янцзы и полынь с чернобыльского задворья…

– Боже упаси… Но, к счастью, нашелся сухой майоран. Он-то и сделал соус настоящей приправой для итальянской пасты. Иди, мой руки – и к столу.

– Погоди, Ключик, дай отдышаться и заодно помоги разрешить одну загадку. Помнишь, мы с тобой ходили на выставку немецких экспрессионистов.

– Да, примерно год назад…

– Там был один художник, очень выразительные рисовал портреты. Лица у него выглядели, как мясной фарш.

– Я знаю, о ком ты говоришь, но не помню его фамилию. Он мне не понравился. То есть этот стиль, будто с человека кожу содрали… такая окрошка из фарша, размякшего хлеба и… Кокошка! Представляешь, вспомнила. Его фамилия Кокошка. А почему ты спрашиваешь?

– У меня сегодня был один клиент… но не обижайся, я ему пообещал даже в общих словах нигде и никому не распространяться о его болезни.

– Это имеет какое-то отношение к живописи, к немецким экспрессионистам?

– Абсолютно никакого.

– Видишь, Жюлька, ты меня заинтриговал, а теперь секретничаешь.

– Нет, солнышко, я совсем не секретничаю. Тема просто малоприятная для общения. И скажу тебе честно, меня не так заинтересовал клиент, как его реакция на музыку, и я даже с некоторым бахвальством могу сказать, что совершенно неожиданно открыл в себе талант. Жалко одно – талант, как фотографическая карточка, проявился и исчез, не успев закрепиться в памяти.

– Маэстро, а не много ли у вас талантов? Знаток человеческих душ, стихотворец, что там еще… О! Прекрасный любовник… По-моему, этого на одного мужчину более чем…

– Слушай, во мне умер актер. Властитель влиятельных лож и взыскательных галерок. Зная мое равнодушие к традиционному театру, ты, конечно, можешь издеваться надо мной как угодно, но ты не поверишь… Я произнес монолог, вдохновленный музыкой Вивальди, а может быть, космосом… не знаю. Из меня выходили слова, которые в нормальном состоянии я никогда не произношу. В нормальном состоянии – это патетика, пижонство и нарциссизм. «Быть – или не быть… Куда, куда вы удалились… Молилась ли ты на ночь… Доколе Каталина ты будешь злоупотреблять…»

– Последнее – это уже не театр, а политика. Только прошу тебя, Жюль, не суйся в политику.

– Ключик, ты думаешь я шучу. Совершенно честно тебе говорю: я произнес монолог, не заглядывая в текст, не слыша суфлера. Зрители, вернее, один зритель плакал и ушел просветленный. О, если бы ты знала…

– Ну не томи…

– Нет, солнце, не могу. Прости…

– Я тебе такой ужин приготовила!

– Я готов на коленях вымолить твое прощение: «О, дайте, дайте мне свободу, я свой позор…» Нет, всё… ничего не получается. В офисе монолог звучал, и совершилось чудо лицедейства, а дома я жалкий паяц, подражатель и бездарный актер одной фразы, да и ту позабыл. А-а, вот вспомнил: «Кушать подано!»

– Ладно, фразу эту сегодня произнесу я и, честно говоря, рассчитываю на аплодисменты. Иди, мой руки и садись к столу, несостоявшийся гражданин кулис.