Речитатив

Шапочка

Юлиан появился минут через пять. От него исходил нерезкий, изысканный запах дорогого дезодоранта.

– Как вас угораздило родиться в один день с октябрьским переворотом? – спросил он, когда они в гостиной сели за стол, покрытый белоснежной накрахмаленной скатертью.

– А вот угораздило. Могло бы оказаться хуже, например, попал бы на 21 декабря или 20 апреля.

– 20 апреля, кажется, день рождения Гитлера. А вот что случилось 21 декабря?..

– Сталин случился.

– Понятно…

– Так что, 7 ноября всего лишь безобидное число, а создают события конкретные люди, что не мешает нам искать в сочетании чисел потайной смысл и фатальную неизбежность. Многие в России по сей день считают эту дату почти священной. А я скажу так: если бы революция не вырвалась из-под контроля зарождавшейся думской демократии, мы бы получили в наследство другую страну и, вероятно, другую историю. Эти горе-демократы пороли просто цепную реакцию ошибок, что тоже нередко бывает в политике. Шла игра в этакую отчаянную рулетку: меньшевики ставили не на те номера, а большевикам неимоверно везло, им выпадали выигрыши один за другим… И наконец, последняя ставка думцев и временщиков – Керенский… Рулетка запущена, ставки сделаны, и… шарик падает в зеро. Конечно, рассматривая историю ретроспективно, мы жалеем, что перемены в обществе не произошли путем внедрения парламентаризма и постепенного ослабления монаршей власти, а не уничтожения института царей.

– Как в некоторых европейских странах.

– Совершенно верно. Есть еще такая интересная штука, как постепенное проникновение социалистических идей в общество, – так называемый фабианов социализм. То есть были пути более легального переосмысления государственного устройства. У меня лично к социалистическим идеям довольно-таки смешанное отношение. Я воочию убеждаюсь в том, что новый русский капитализм – не столько мощный таран, способный пробить брешь в наших устоявшихся привычках и растревожить сонное царство наших общественных институтов, а по сути – массивная пустышка, которую никто не думает поменять на нечто более стоящее. Образно говоря, мы соорудили своего рода опалубочный короб для фундамента, в который не залили бетон, а надстройке хотим придать вес и масштабы развитых держав.

– Мы с Виолой усмотрели здесь одну философию, вернее, притчу вспомнили: если представить русский народ лягушкой, а большевиков скорпионом, то на память приходит притча о том, как скорпион ужалил лягушку в благодарность за свое спасение.

– Русский народ – это, знаете, такой организм, который сам себя и жалеет, и жалит. Скорпион может проявиться в каждом из нас и парализовать, но иногда и принести пользу – болевую терапию, так сказать.

– Чай вскипел, господа, подвиньте поближе ваши чашки, – обратилась Виола к мужчинам.

– Мне, пожалуйста, налейте очень слабый, буквально каплю заварки, – попросил Варшавский. – Это и станет моей трапезой на ближайшие пару часов.

Виола прокашлялась и легонько постучала чайной ложечкой по тарелке.

– Я хочу попросить минуточку внимания. Хотя вечер возник как своего рода экспромт и можно было бы ограничиться словесными пожеланиями, но я хочу сделать вам, Леон, настоящий подарок. Он, правда, не завернут соответствующим образом, надеюсь, вы не будете строги…

С этими словами она протянула Варшавскому белый бумажный пакет, перевязанный шелковой тесемкой.

– Что это? – спросил Варшавский, с некоторым недоумением и плохо скрытым любопытством извлекая подарок.

– Это академическая шапочка, шапочка мастера, которая когда-то принадлежала моему дедушке, он много лет был профессором, читал физику в университете, и я подумала, что вы тот человек… Одним словом, наденьте ее.

Варшавский покрутил в руках обшитую красным бархатом, похожую на тюбетейку шапочку и послушно, с неким даже благоговением накрыл ею макушку.

– Слушайте, как вам эта шапочка идет! Правда, Юлиан?

– К ней бы сутану, и вы – вылитый кардинал. Я не сказал Папа Римский только потому, что по возрасту вы совершенно незрелый человек для святейшего трона.

– Будет вам, – рассмеялся Варшавский. Но тут же стал очень серьезен. – Знаете, друзья мои, буду с вами откровенен. Я и по возрасту, и по званию недостоин такого подарка. Погодите, не перебивайте меня. Я человек принципов, иногда даже страдаю, ставя себя в жесткие рамки. Одно из моих правил – не брать подарки, уже дареные кому-то. Пусть этого человека нет в живых. Пусть он на другом конце света. Но ведь у вас, кроме фотографий дедушки, вероятно, ничего больше нет. Только эта шапочка. Давайте сохраним ее место обитания в неприкосновенности. Поймите, это ведь вещь из иного века, на ней отпечаток той жизни, которую наши дети уже не будут вспоминать.

С этими словами он протянул шапочку Виоле.

– Леон…

– Нет-нет, не спорьте, я ведь со своих академических позиций не сойду.

Тут он улыбнулся и неожиданно сказал:

– А вот побыть в этом достойнейшем головном уборе, пока я здесь с вами распиваю чаи – совсем другое дело. И знаете, верите или нет, но у этой шапочки совершенно потрясающая энергетика – тут даже сомневаться не приходится. Это еще одно напоминание о способности вещей годами хранить в себе молекулы человеческой души.

Варшавский несколько раз прошелся ладонью по бархатной поверхности шапочки, потом перевернул ее, рассматривая черный шелк изнанки, важно кивнул и аккуратно надел.

– Просто живая, совершенно не потерявшая интенсивности энергетика! Вы сказали, дедушка был физиком? А в какой области, интересно бы узнать, не в квантовой ли механике?

– Нет, он читал лекции по физике… – начала было Виола, но внезапно запнулась, покраснела и бросила растерянный взгляд в сторону Юлиана.

Юлиан сморщил недоуменное лицо и едва заметно пожал плечами.

– Ой, забыла, провал какой-то, – пробормотала Виола.

– Ну, не это главное, а другое… Варшавский сделал паузу. – Знаете, мне в Москве будет вас очень не хватать. Меня там, в основном, окружает публика постарше… Скучные все и до того серьезные… Когда я говорю, они почтительно головами кивают, никто со мной не спорит, огонька в них нет. С ними только гречневую кашу уминать…

– Да щи хлебать, – подсказал Юлиан.

– Вот-вот, – рассмеялся Варшавский. – Вы, как всегда, просто не в бровь, а в глаз.

– Нам с вами тоже очень интересно было проводить время, а уж волшебная комната – такой подарок, о котором мы и не мечтали, – сказала Виола. – А когда вы уезжаете?

– Через месяц с небольшим, – ответил Варшавский, пронзительно глядя на Виолу. – Я поменял билеты. На две недели раньше намеченного срока отправляюсь.

– Но у вас так успешно шла практика. Я помню, вы говорили, что очередь к вам стоит на месяц вперед.

– Устал. Вот и весь сказ. Не рассчитал силы. Последние пару недель стал делать двухчасовые перерывы, но и это не помогло. А заниматься целебными процедурами, давать людям надежду и видеть в их глазах разочарование – не могу. Лучше уйти с запасом сил и со щитом, а не на носилках под улюлюканье публики…

Варшавский поднялся, быстро подошел к зеркалу, на ходу поправляя шапочку, мельком взглянул на себя и почему-то быстро перекрестился.

– А что, недурно… Я боялся выглядеть несколько пародийно, знаете, вроде Никулина на арене цирка. Вот только весь в испарине, жарковато что-то стало, особенно после чая.

– Давайте на балконе посидим, – предложила Виола. – Там сейчас ветерок, очень свежо, а комната за день нагрелась и теперь отдает тепло. Возьмите с собой только чашки, а я принесу сэндвичи, заварку и кипяток.

– Вот на балконе я вашу сигару и опробую! – громко сказал Юлиан, резко поднимаясь со стула. – Подымлю нелегальным кастровским дымком. Слышите, почти каламбур получился. Дымок костра и дым сигары Кастро.

– Да, на каламбуры вы мастер, – добродушно заметил Варшавский.