Саладин, благородный герой ислама

Глава IV Христиане и мусульмане борются за обладание долиной Нила

Ширкух взял с собой своего племянника Саладина[2], неприметного и робкого юношу, которого он хотел обучить неблагодарному ремеслу управления людьми, и избавить, может быть, от вредного влияния дамасского двора. До этих пор о Саладине никто не знал. Он родился в 1138 году в Тикрите, скромной деревушке, расположенной на правом берегу Тигра, посреди страны курдов, древнего престола яковитского епископства, население которого, вплоть до первых веков ислама было в значительной степени христианским. Его отец переехал в Багдад. Там один из его друзей, имевший влияние при дворе турков — сельджуков, помог ему получить пост коменданта крепости его родного города. Потом он был назначен губернатором Баальбека, где он основал монастырь суфиев, благочестивых мусульман, причисляющих себя к приверженцам аскетических начал ислама, в противовес духовному сенсуализму некоторых теологов. Именно в этом древнем городе, где был построен огромный храм Юпитера Гелиопольского, Саладин и воспитывался, получая образование у суфиев, которые учили его презирать все земное, стремиться душой к единственно сущему Божественному бытию, жить в аскезе, освобождать себя от видимости собственного существования, чтобы достигнуть слияния с единственно истинным Божественным существованием, «упиваться изумительным напитком красоты Божественного света». Саладин проникся этой философией, и весь остаток своей жизни он помнил уроки, которые получил в монастыре Баальбека. Несмотря на заботы и соблазны власти, он всегда будет стремиться достигнуть этого состояния благодати в любви к Богу, он осуществит тот совершенный идеал человеческой души, который исповедует суфизм, он заставит свое окружение жить согласно аскетическим принципам, которые позволят ему «походить на Бога, погружаться в Бога». Он изучил самых знаменитых арабских поэтов-суфиев, написавших: «Очиститься от всякого признака своего «Я», чтобы почувствовать собственную сияющую сущность». «Позволь мне стать несуществующим, ибо несуществование взывает ко мне со звуками труб: это к Нему мы возвращаемся». «Узри в своем сердце знание Пророка без книг, без учителя, без наставника». Его ум, обогащенный подобными размышлениями, никогда не забудет, что именно суфизм вдохновлял и просвещал его в течение его политической жизни.

В возрасте семнадцати лет Саладин сопровождал своего отца, назначенного наместником Дамаска, ко двору Нур ад-Дина. Он не играл никакой роли в окружении султана. Эмир Усама, живший в ту эпоху, даже не знал его. Юный Саладин дополнил в Дамаске свое образование, и его учителя, после наставников из Баальбека, постарались вдохнуть в него суеверную преданность обрядам своей религии и ненависть к христианам. Поскольку он обладал миролюбивым нравом, ничто тогда не предвещало его удивительной судьбы. Саладин появился в свете в первый раз, только когда, «несмотря на свое нежелание», как утверждает это один из его историков Абу Шама, его дядя Ширкух решил взять его с собой в свой поход в Египет. Отправка экспедиционного сирийского корпуса в долину Нила, по мысли Нур ад-Дина, обосновывалась не столько желанием завладеть огромными богатствами, которые стекались в Каир, и призывами смещенного министра, который, чтобы вернуть власть, отдавал султану в обмен на его поддержку треть доходов Египта, сколько стремлением уберечь ислам от христианских интриг в этой стране. Ибо не без удивления узнали, что иерусалимский король только что подписал договор о союзе с фатимидским халифатом Каира и что довольно многочисленная армия госпитальеров, которым заплатили тысячу динаров, двигалась к древней империи фараонов. Иерусалимский король проводил в высшей степени неумелую политику, ввязываясь в дело, требующее — если, конечно, выполнять его добросовестно — времени и людских затрат. Он не мог надеяться удержаться в Египте, в то время как христианские государства Сирии каждый день содрогались под непрерывными ударами Нур ад-Дина. С чего вдруг Амори I, чье королевство нуждалось в мире, чтобы набраться сил, послал христиан защищать трон Неверного? Эта политика влияния, рассчитанная на долгий срок, вовсе не была бы глупой, если бы крестоносцы прочно обосновались на Святой Земле. Вот тогда бы они могли безнаказанно позволить себе такую роскошь, как совершить поход в Египет. Но дело обстояло иначе. И, кроме того, как на престиж крестовых походов мог повлиять тот факт, что христианский король Иерусалима посылал франков воевать и умирать под началом великого мусульманского визиря?

Нур ад-Дин позаботился о том, чтобы заручиться поддержкой халифа Багдада в своих действиях против Фатимидов. Гонец, которого он послал к нему, должен был объяснить «повелителю правоверных», что под руководством Фатимидов народ упорствует в своем желании вернуться к ортодоксальному вероисповеданию и что, прогоняя эту династию самозванцев, объединившихся со злейшими врагами ислама, он заслужил бы звание защитника веры, его имя звучало бы во всех мечетях и истинное мусульманское учение вновь стало бы преподаваться в школах Египта. Багдадский халиф нашел эти доводы достаточно основательными. Уже давно он хотел искоренить эту династию-соперницу, которая подрывала духовное единство ислама и оспаривала его звание первого имама, единственного наследника Пророка. Итак, он поддержал Нур ад-Дина и обещал радости рая Мухаммада двум тысячам сирийских всадников и шести тысячам турок, готовых сражаться и сплотившихся под знаменами султана Дамаска.

Иерусалимский король пересек пустыню Сих и первого ноября 1168 года вместе со своими рыцарями-госпитальерами достиг Бильбейса. Спросив у эмира, командующего гарнизоном, где можно разбить лагерь, он получил резкий ответ: «Разбей лагерь на острие наших копий». Амори дал приказ атаковать, и спустя три дня Бильбейс был взят штурмом. Жители были вырезаны. Победители не пощадили даже обосновавшихся там христиан. «Наши люди, — рассказывает Гильом Тирский, — вошли в город и не пощадили ни женщин, ни детей, ни стариков». Подобная неоправданная жестокость вызвала осуждение египтян. «Если бы франки, — пишет Абу Шама, — проявили сострадание по отношению к жителям Бильбейса, они бы без труда овладели Каиром». Политические последствия этой резни были плачевными: мужчины взялись за оружие, чтобы защитить свою родину, и выгнали франкский гарнизон из Каира, который впустил туда вероломный министр фатимидского халифа. Наместник Каира поджег предместье Фустата, чтобы защитить столицу, которую христиане собирались осадить. Двадцать второго ноября 1168 года старый военный город вспыхнул. Пожар длился 54 дня. Амори созерцал это зрелище: «Ты видишь дым, поднимающийся к небу? — спросил его Шаме ал-Хилафа, — это горит Фустат. Перед тем как прийти сюда, я приказал поджечь двадцать тысяч горшков с нефтью и бросить десять тысяч факелов в город». И в то время как Амори ждал, пока остынет пепел города, чтобы можно было пройти, Каир организовывал свою оборону. Кроме того, фатимидский халиф ал-Адид, все же подписавший договор о дружбе с иерусалимским королем, вдруг забеспокоился относительно планов своего союзника, который, чтобы добиться своего, повел себя слишком грубо и написал Нур ад-Дину, посылая ему волосы женщин из своего гарема. «Вот, — сообщал он ему, — дары рабынь из моего сераля, которые взывают к вашему милосердию». Обращение неверного халифа не возымело сильного действия, но дамасский султан понял, что опасность все же существовала. Пока халиф тайно просил сирийцев вмешаться, его хитрый первый министр пытался выиграть время и убедить иерусалимского короля в том, что он скорее предпочел бы видеть Египет под властью христиан, чему Нур ад-Дина. Он намекал также, что народ болезненно воспринял несчастья Бильбейса, что с трудом удалось сдержать его ярость и помешать обратиться за помощью к сирийцам и что в итоге для христиан было бы выгоднее подписать с ним новый договор. Зная, к кому он обращается, он пообещал Амори все золото Египта. И так как он сумел купить согласие нескольких крупных баронов, сделка с более жадным до денег, чем до славы, иерусалимским королем была заключена. Итак, Амори оставил свои планы устройства в Каире франкского протектората и разбил вместе со своими рыцарями лагерь в окрестностях Бильбейса в ожидании огромных караванов, груженых золотом. В это время Саладин и его дядя прибыли в Египет.

Министр каирского халифа обманул Амори. В то время как король терял терпение, дожидаясь обещанного каравана, министр присылал ему письма с оправданиями, говоря, что для сбора налогов в самых недоступных районах необходимо время. Он обращался к нему с дружескими заверениями и посылал фрукты и небольшие подарки: «Будьте терпеливы, — говорил он ему, — о благородный и великий король. Дайте моим рабам время разработать золотые рудники Нижней Нубии, так же как изумрудные копи, находящиеся в пустыне, между Кефтом и Асуаном». И вот к доверчивому иерусалимскому королю, в ожидании несметных тюков с золотом и драгоценными камнями развлекавшемуся в обществе своих баронов, пришла весть, что флот, обещанный ему византийским императором, сильно потрепан египетскими кораблями, что Каир полон войск, что городские укрепления усилены и сирийская армия только что перешла границы Египта. Амори понял, что одурачен неверными, сулившими караваны, а его авторитет и престиж христиан подорван этой авантюрой: для него оставался только один выход — покинуть Египет, ибо, рассуждая здраво, нельзя было надеяться победить одновременно турков Нур ад-Дина, сирийцев Саладина и египтян его союзника каирского халифа. Итак, он покинул богатую долину Нила, заполучить которую он так страстно желал, и отправился в Иерусалим, избегая Саладина. Он повел себя непорядочно, обвинив в провале похода тех, кто не отговорил его от этого предприятия. В любом случае, надежда на установление франкского протектората в Египте была окончательно оставлена.

В Каире, 8 января 1169 года, Ширкух был встречен как освободитель. Были устроены народные празднества. Фатимидский халиф был с виду любезен с посланцами дамасского султана, против которых, если бы они были не так сильны, он охотно бы сражался вместе с иерусалимским королем. Ширкух был удостоен почестей. Часть этой шумной славы досталась, естественно, и его племяннику, уже гораздо меньше сожалевшему в эти дни триумфа о пышных празднествах дамасского двора и о дорогих его сердцу занятиях теологией. Однако когда миновало время традиционных приветствий и дружеских заверений, как никогда восторженных, Шавар — первый министр халифа обеспокоился успехами курда, одинаково близкого как своему господину, так и народу. Он понимал, что его звезда померкнет рядом с этой молодой, рождающейся звездой, которая восходила над Египтом. Тем более что Ширкух, верный миссии, тайно доверенной ему Нур ад-Дином, старался ради сирийцев. Он купил поддержку военачальников халифа и каирской знати. Он старательно поддерживал свою популярность и популярность племянника, нанимая поэтов, которые множились со скоростью саранчи в пустыне у дверей вельмож. Эти чествования, праздник и бесконечные приемы у халифа до такой степени омрачили душу несчастному Шавару, который видел, как ослабевает его власть, что он решил избавиться от своего соперника. Он выбрал изящный традиционный способ: пиршество. Он посвятил в свой преступный замысел своего старшего сына, которого христиане пощадили во время резни в Бильбейсе. Тот отказался вступить в заговор и, возмущенный подобной низостью, поведал об отцовских планах Саладину. Саладин решил окончательно избавиться от неудобного соперника. Он понял, что Шавар никогда никому не будет предан. Он лично арестовал визиря. Это был его первый решительный поступок. Едва об этом стало известно в Каире, все вздохнули с облегчением. Дворцовые евнухи стали оспаривать друг у друга право отрубить Шавару голову, а затем выставляли ее как трофей на каирских рынках. Таков был конец этого негодяя, который, чтобы сохранить свой визират, трижды отдавал свою страну в руки врагов своего господина и своей религии.

Ширкух был назначен великим визирем фатимидского халифа. Но он не долго пользовался почестями, выпавшими на его долю благодаря его верности и услугам, оказанным Нур ад-Дину. Спустя два месяца он умер. Ал-Адид, последовав совету одного евнуха-вольноотпущенника (которого Ширкух назначил эмиром), возвел Саладина в сан первого министра. Но он доверил ему этот пост не потому, что Саладин мог похвастаться исключительными заслугами, а потому, что, как он надеялся, это назначение будет плохо встречено сирийскими эмирами, с завистью отнесшимися к успеху этого неизвестного молодого человека тридцати двух лет. Назначая Саладина своим министром, он хотел вызывать интриги, посеять раздор между сирийцами и изгнать их. И действительно, протесты были, но они не имели никаких последствий, ибо Нур ад-Дин незамедлительно признал Саладина главнокомандующим сирийскими войсками в Египте, помимо его звания великого визиря, послав ему свои поздравления.

Для ислама началась славная эпоха. Начиная с этого дня, ал-Малик ан-Назир Салах ад-Дин Юсуф стал великим Саладином. Благодаря благоприятному стечению обстоятельств, власть досталась очень талантливому государственному деятелю, способному успешно справиться с трудным делом, хотя до этого он до такой степени не проявлял склонности к военному делу, что его дядя должен был решительно вмешаться и заставить его сопровождать себя в Египет. Битвам и конным атакам он предпочитал спокойные религиозные беседы, но теперь он проявил себя как человек действия, авторитетный военачальник и великолепный руководитель. Он целиком посвятил себя работе. Путь, которому он должен был следовать, требовал от него восстановления в Египте суннитской веры, приведения каждого к неукоснительному подчинению закону, укрепления своей власти и власти своего рода, проведения грандиозной политики реконструкции. Благодаря Саладину ислам познает новый взлет, и он напомнит золотую эпоху Аббасидов или Омейядов, которые из Багдада или Дамаска несли на Восток блистательную цивилизацию. Но Саладин смог справиться со своим делом и потому, что Нур ад-Дин облегчил ему задачу. Кроме того, он извлек пользу из упадка фатимидского халифата и глубоких разногласий, существовавших между крестоносцами. Он умел наносить удары в нужный момент и использовать ошибки своих противников. Вся его политика сводилась к одному единственному принципу: действовать. Он действовал без передышки, но не забывал о милосердии.

Не забудьте, что халиф ал-Адид, назначая Саладина своим визирем, надеялся, что молодой сириец не останется в Каире надолго. Египтяне, придя в себя после первых восторгов, стали опасаться власти этого сурового чужеземца, который хотел управлять властно, искоренить интриги, реорганизовать административный аппарат, навести порядок в стране, с давних пор ставшей раем для авантюристов всех мастей. Они не без изумления узнали, что даже в день своего вступления в должность Саладин не стал тратить время на развлечения в кругу своих приближенных, а опубликовал эдикт, где указывал сроки, в которые должны были быть вычищены все административные учреждения. Это был решительный удар по бесконечным бюрократическим интригам. Недовольные, изгнанные со своих доходных постов, упрекали Саладина в том, что он хочет подорвать престиж фатимидского халифата и стремится к диктатуре. Можно почти с уверенностью утверждать, что новый министр, не доверяя ал-Адиду и предвидя всякого рода трудности, твердо намеревался взять власть в свои руки и работать только на себя. Для тридцатидвухлетнего визиря Египет казался заманчивым.

Его решительная хватка имела несчастье не понравиться дворцовым служащим, за которыми он установил строгий надзор. После нескольких громких арестов назрел мятеж. Чернокожие стражники, нубийцы, абиссинцы восстали под руководством евнуха ал-Мутанама ал-Килафы, который распоряжался в серале и на рынках старого Каира. Ал-Мутанам, конечно, тайно поощряемый своим непостоянным господином, предложил христианам быть готовыми к завоеванию Египта, когда они узнают, что черная гвардия, поддерживаемая высокопоставленными чиновниками администрации халифа, восстанет. Нубийцы должны были уничтожить сирийский гарнизон Каира и убить нового визиря. Но гонец, которого послали в Иерусалим, был арестован, подвергнут пыткам, и измена обнаружилась. Ал-Мутанам был обезглавлен. Узнав об этом, пятьдесят тысяч египтян бросились осаждать дворец визиря в северной части Каира, выкрикивая проклятия в адрес Саладина. Но тот, не боясь их угроз, приказал своим войскам атаковать. Битва была долгой. Сражались за каждую улицу, проявляя жестокость с обеих сторон. Резня длилась сорок восемь часов.

Арабский историк Ибн ал-Асир оставил нам рассказ об этих трагических днях: «Каждый квартал, где укрывались мятежники, был подожжен. Женщины и дети жарились, подобно домашней птице, среди гор трупов». Казармы армянских солдат также были сожжены, похоронив под своими обломками несчастных, которые вовсе не принимали участия в этом мятеже. В конце концов порядок был восстановлен. Но неспокойное положение сохранилось. Когда Саладин сделал доклад фатимидскому халифу, тот, притворившись удивленным, понял, что его министр не дает выскочкам гарема и другим недовольным себя запугать и что он намерен прочно обосноваться в Каире и никому не уступит свою власть. Довольный тем, что его не заподозрили в причастности к этому делу (говорили, что он вручил кинжал тому, кто должен был убить Саладина, если бы заговор удался), халиф предоставил своему министру неограниченные полномочия и не смел больше ему противоречить.