Сочинения

– Нет, думаю, дитя мое! – воскликнула их мать. – И если бы небо…

– Да замолчите же! – закричал Гарри. – Как вам только не стыдно говорить про него такие вещи!

– Верно, Гарри, – вставила миссис Маунтин, пожимая мальчику руку. – Это вот истинная правда.

– Миссис Маунтин, да как вы смеете восстанавливать моих детей против меня! – вскричала вдова. – Чтобы нынче же, сударыня…

– Хотите выгнать меня и мою малютку на улицу? Сделайте милость! перебила ее миссис Маунтин. – Вот уж чудная месть за то, что лондонский законник не отдает вам деньги Джорджа. Ищите себе другую компаньонку, которая будет белое называть черным вам в угоду, а меня от этого увольте! Так когда же мне уехать? Сборы у меня будут недолгими! Привезла я в Каслвуд немного и увезу не больше.

– Тшш! Колокола звонят, призывая к молитве, Маунтин. Так будьте любезны, дайте нам всем сосредоточиться, – сказала вдова и с величайшей нежностью посмотрела на одного из своих сыновей – а может быть, и на обоих. Джордж сидел, не поднимая головы, а Гарри и в церкви прижался к брату и, пока не кончилась проповедь, крепко обнимал его за шею.

Гарри рассказывал все это на свой лад, сопровождая повествование множеством восклицаний, как свойственно юности, и отвечая на вопросы, которые то и дело задавала ему баронесса. Почтенная дама, казалось, готова была слушать его без конца. Ее любезная хозяйка приходила сама, присылала дочерей спросить, не хочет ли она прокатиться, погулять, выпить чаю, сыграть в карты, но госпожа Бернштейн отказывалась от всех этих развлечений, говоря, что беседа с Гарри доставляет ей несравненно больше удовольствия. В присутствии членов каслвудской семьи она удваивала свою нежность, требовала, чтобы

Гарри пересел поближе к ней, и то и дело повторяла, обращаясь к остальным:

– Тшш! Да замолчите же, дорогие мои! Я не слышу, что говорит ваш кузен!

И они уходили, старательно сохраняя веселый вид.

– Так вы тоже моя родственница? – спросил простодушный юноша. – Вы, по-моему, гораздо добрее остальных моих родных.

Они беседовали в зале, отделанной дубовыми панелями, где владельцы замка уже больше двухсот лет имели обыкновение обедать в обычные дни и где, как мы уже говорили, висели фамильные портреты. Кресло госпожи Бернштейн стояло как раз под одной из жемчужин этой галереи, шедевром кисти Неллера, изображавшим молодую даму лет двадцати четырех в широком роброне времен королевы Анны – рука покоится на подушке, пышные каштановые локоны откинуты с прекрасного лба и ниспадают на жемчужно-белые плечи и очаровательную шейку. У ног этой обворожительной красавицы сидела старая баронесса со своим вязаньем.

Когда Гарри спросил: «А вы тоже моя родственница?» – она ответила:

– Этот портрет написал сэр Годфри, воображавший себя лучшим художником мира. Но он уступал Лели, написавшему твою бабушку, мо… миледи Каслвуд, жену полковника Эсмонда. Уступал он и Сэру Антони Ван-Дейку, который написал вон тот портрет твоего прадеда – на портрете он выглядит куда более благородным джентльменом, чем был в жизни. Некоторых из нас пишут чернее, чем мы есть. Ты узнал свою бабушку вон на том портрете? Таких прелестных белокурых волос и фигуры не было ни у кого!

– Наверное, какое-то чувство подсказало мне, чей это портрет, – и еще сходство с матушкой.

– А миссис Уорингтон… прошу у нее прощения: она ведь, если не ошибаюсь, называет себя теперь госпожой Эсмонд или леди Эсмонд?

– Так называют матушку в нашей провинции.

– Она не рассказывала тебе, что у ее матери, когда она вышла за твоего деда, была еще одна дочь – от первого брака?

– Никогда.

– А твой дедушка?

– Нет. Но в своих альбомах, которые он дарил нам с братом, он часто рисовал головку, похожую на этот портрет над креслом вашей милости. Ее, виконта Фрэнсиса и короля Иакова Третьего он рисовал раз двадцать, не меньше.

– А этот портрет над моим креслом тебе никого не напоминает, Гарри?

– Нет, никого.

– Вот назидательный урок! – вздохнула баронесса. – Гарри, когда-то это лицо было моим, – да-да! – и я тогда называлась Беатрисой Эсмонд. Твоя мать – моя сводная сестра, мой милый, и она ни разу даже не упомянула моего имени!

Глава V. Семейные раздоры

Слушая безыскусственную повесть Гарри Уорингтона о его жизни на родине, госпожа Бернштейн, наделенная большим чувством юмора и прекрасно знавшая свет, несомненно, составила свое мнение об упомянутых им людях и событиях, и если ее суждение не было во всех отношениях благоприятным, то сказать на это можно лишь, что все люди несовершенны, а жизнь человеческая отнюдь не так уж приятна и гармонична. Привыкшая к придворной и столичной жизни, старая баронесса содрогалась при одной мысли о деревенском существовании, которое влачила ее сестра в Америке. И с ней, конечно, согласилось бы большинство столичных дам. Однако миниатюрная госпожа Уорингтон, ее знавшая ничего другого, была вполне довольна своей жизнью – не менее, чем собственной особой. Из того, что мы с вами эпикурейцы или просто очень разборчивы в еде, еще не следует, будто деревенский батрак чувствует себя несчастным, обедая хлебом с салом. Пусть занятия и обязанности, из которых состояла жизнь госпожи Уорингтон, могли кому-то показаться скучными, ей они, во всяком случае, были по душе. Эта энергичная и деловитая женщина входила во все мелочи управления огромным поместьем. Что бы ни происходило в Каслвуде, ко всему она прикладывала свою маленькую ручку. Она задавала пряхам их урок, она приглядывала за судомойками на кухне, она разъезжала на маленькой лошадке по плантации и присматривала за надсмотрщиками и неграми, трудившимися на табачных и кукурузных полях. Если какой-нибудь раб заболевал, она тут же отправлялась в его хижину, невзирая на самую скверную погоду, и принималась лечить его с неукротимой решимостью. У нее имелась книга с рецептами всяких старинных снадобий, чуланчик, где она извлекала эссенции и смешивала эликсиры, а кроме того, аптечка – пугало ее соседей. Все они смертельно боялись заболеть, зная, что тогда к ним неминуемо явится миниатюрная дама со своими декоктами и пилюлями.

Сто лет тому назад в Виргинии почти не было городов: благородные землевладельцы и их вассалы обитали в усадьбах, напоминавших небольшие селения. Рэйчел Эсмонд властвовала в Каслвуде, как миниатюрная королева, а землями, расположенными вокруг, правили владетельные князья, ее соседи. Многие из этих последних были довольно бедными владыками: жили они широко, но убого, распоряжались толпами слуг, чьи ливреи давно уже превратились в лохмотья, славились хлебосольством и гостеприимно распахивали дверь перед любым странником – гордые, праздные, превыше всего любящие охоту, как и подобает джентльменам благородного происхождения. Вдовствующая хозяйка Каслвуда была не менее хлебосольна, чем ее соседи, но умела вести хозяйство лучше большинства из них. Среди этих соседей, без сомнения, нашлось бы немало таких, кто с радостью разделил бы с ней право пожизненного пользования доходами с имения и заменил бы отца ее сыновьям. Но какой брак не оказался бы мезальянсом для дамы столь высокого происхождения? Одно время ходили слухи, что герцог Камберлендский станет вице-королем, а может быть, и королем Америки. Приятельницы госпожа Уорингтон со смехом утверждали, что она дожидается именно его. Она же с величайшим достоинством и серьезностью отвечала, что особы столь же высокого рождения, как его королевское высочество, не раз желали породниться с домом Эсмондов.

Правой рукой госпожи Эсмонд была офицерская вдова, имя которой мы уже упоминали, – она училась с ней в одном пансионе, а ее покойный муж служил в одном полку с покойным мистером Уорингтоном и был его другом. Когда английские девочки в «Кенсингтонской академии», где воспитывалась Рэйчел Эсмонд, дразнили и мучили маленькую американку, высмеивая королевские замашки, которыми она отличалась уже в те годы, Фанни Паркер всегда становилась на ее сторону и защищала ее. Обе они вышли замуж за прапорщиков полка Кингсли и продолжали питать друг к другу самую нежную привязанность. Обмениваясь письмами, они не называли друг друга иначе как «моя Фанни» и «моя Рэйчел». Затем супруг «моей Фанни» скончался при весьма печальных и стесненных обстоятельствах, ничего не оставив своей вдове и малютке, и когда капитан Фрэнкс вернулся из очередного ежегодного плавания, с ним на «Юной Рэйчел» прибыла в Виргинию миссис Маунтин.

Места в Каслвуде было много, а миссис Маунтин весьма способствовала оживлению жизни в нем. Она играла в карты с хозяйкой дома, немного музицировала и могла поэтому помочь старшему мальчику в его увлечении, она развлекала гостей, распоряжалась их размещением в доме и заведовала бельевой. Она была добродушна, энергична в миловидна, так что не раз и не два местные холостяки предлагали привлекательной вдове сменить фамилию. Однако она предпочла сохранить фамилию Маунтин, хотя и не принесшую ей счастья, – возможно, впрочем, что ее решение объяснялось именно этим. С нее довольно одного замужества, говаривала она. Мистер Маунтин весело промотал и ее маленькое состояние, и свое собственное. Последние оставшиеся у нее броши и кольца пришлось продать, чтобы заплатить за его похороны, и до тех пор, пока госпожа Уорингтон будет предоставлять ей приют, она предпочтет кров без мужа любому семейному очагу из тех, которые ей до сих пор предлагали в Виргинии. Госпожа Эсмонд и ее компаньонка часто ссорились, но они любили друг друга и всегда мирились, для того лишь, чтобы тотчас снова повздорить и снова стать друзьями. Стоило кому-нибудь из мальчиков заболеть, и обе они соперничали в материнской нежности и заботливости. В дни своей последней болезни полковник очень ценил миссис Маунтин за ее веселость и добродушие, а его память госпожа Уорингтон чтила так, как не. чтила никого из живущих. И вот год за годом, когда капитан Фрэнкс перед очередным плаванием с обычной своей любезностью спрашивал миссис Маунтин, не собирается ли она вернуться в Англию, она каждый раз отказывалась, говоря, что погостит тут еще годик.

Если же к госпоже Уорингтон являлись претенденты на ее руку – а являлись они нередко, – то она, принимая их комплименты и знаки внимания с большой снисходительностью, спрашивала почти каждого из этих воздыхателей, не ради ли миссис Маунтин посещает он ее дом? О, она с удовольствием попытается уговорить Маунтин! Фанни – прекрасная женщина, происходит из достойного английского рода и сделает счастливым любого джентльмена. Ах, неужели сквайр имел в виду ее самое, а не ее компаньонку? Она делала ему величественный реверанс, говорила, что была в полном заблуждении относительно его намерений, и сообщала незадачливому жениху, что дочь маркиза Эсмонда посвятила свою жизнь тем, кто от нее зависит, и своим сыновьям и не намерена изменять своего решения. Разве вы не читали, что королеве Елизавете, здравомыслящей, практичной женщине, нравилось внушать своим подданным не только страх и почтительный трепет, но и любовь? Так и у миниатюрной виргинской принцессы были свои фавориты, чью лесть она благосклонно принимала, пока они ей не надоедали – она обходилась с ними то ласково, то жестоко, согласно своим монаршим капризам. Любой самый вычурный комплимент она милостиво принимала как должную дань. Эта ее маленькая слабость была всем известна, и многие шалопаи умело ею пользовались. Повеса Джек Файрбрейс из графства Энрико много месяцев жил в Каслвуде на всем готовом и был первым фаворитом хозяйки дома потому, что посвящал ей стихи, которые воровал из альманахов. Том Хамболд из Спотсильвании поставил пятьдесят бочонков вина против пяти, утверждая, что заставит ее учредить рыцарский орден, – и выиграл пари.

Старший сын госпожи Эсмонд замечал все эти странности и причуды своей доброй матушки и втайне бесился и страдал из-за них. Еще в самом нежном возрасте он возмущался, слушая лесть и комплименты, расточаемые госпоже Уорингтон, и пуская в ход против них весь свой мальчишеский сарказм, на что его мать говорила с глубокой серьезностью:

– Ревность всегда была фамильной чертой Эсмондов, и мой бедный мальчик унаследовал ее от моего отца и моей матери.

Джордж ненавидел Джека Файрбрейса, и Тома Хамболда, и всех им подобных. Гарри же охотился с ними, ловил рыбу, смотрел петушиные бои и принимал участие в прочих местных развлечениях.

В ту зиму, когда был уволен их первый гувернер, госпожа Эсмонд повезла сыновей в Уильямсберг, где они могли бы продолжать образование в тамошних школах и колледжах, и всей семье необыкновенно посчастливилось: они сподобились услышать проповеди прославленного мистера Уитфилда, который приехал в Виргинию, отнюдь не избалованную проповедями местных священников, чья жизнь к тому же никак не могла служить назидательным примером. В отличие от большинства соседних провинций, Виргиния придерживалась англиканского вероисповедания: священники получали от государства жалованье и церковный надел; а так как в Америке не было еще ни одного англиканского епископа, колонистам приходилось ввозить свое духовенство из метрополии. Естественно, что приезжали к ним далеко не самые лучшие и красноречивые служители божьи. Прихлебатели знатных вельмож, залезшие в долги, не поладившие с правосудием или с судебным приставом, – вот какие пастыри везли свои запятнанные ризы в колонию, надеясь получить тут богатый приход. Не удивительно, что проникновенный голос Уитфилда пробудил сердца, остававшиеся глухими к призывам ничем не примечательного священника уильямсбергской церкви мистера Бродбента. Вначале мальчики были покорены не меньше своей матери: они пели псалмы и слушали мистера Уитфилда с пылким благоговением, и останься он в колонии надолго, Гарри и Джордж, возможно, вместо мундиров облачились бы в черные сюртуки. Простодушные подростки делились друг с другом осенившей их благодатью и денно и нощно ожидали того священного «зова», услышать который в то время алкала вся протестантская Англия, кроме тех, кто уже восторженно внял ему.

Однако мистер Уитфилд не мог вечно оставаться с немногочисленной уильямсбергской паствой. На него была возложена миссия просветить всех закосневших в невежестве сынов англиканской церкви, возвестить истину повсюду от Востока до Запада и пробудить дремлющих грешников. Тем не менее он утешал вдову бесценными письмами и обещал ей прислать учителя для ее сыновей, который сумеет не только преподать им суетные светские науки, но также утвердить и укрепить их в знании куда более драгоценном.

В назначенный срок из Англии прибыл избранный сосуд. Молодой мистер Уорд обладал голосом столь же громким, как голос мистера Уитфилда, и был способен говорить почти столь же красноречиво и долго. Ежевечерне в большом зале гремели его призывы. Слуги-негры толпились у дверей, ловя каждое его слово. А их соплеменники, вернувшиеся с поля, совсем заслоняли курчавыми головами окна веранды – так велика была их охота услышать его проповедь. Почему-то наибольшим влиянием мистер Уорд пользовался именно среди черных овец каслвудской паствы. Эти курчавые агнцы завороженно внимали его красноречию, и стоило ему затянуть псалом, как раздавался такой негритянский хор, что его слышали за Потомаком, – такой негритянский хор, какого нельзя было бы услышать при жизни полковника, ибо этот достойный джентльмен относился с подозрением ко всякому духовному облачению и вмел обыкновение повторять, что партия в триктрак – единственный вид спора, который он готов вести со священником. Однако никто не бывал щедрее его, когда требовались деньги для какой-нибудь благотворительной цели, и благодушный виргинский священник, к тому же большой любитель триктрака, утверждал, что милосердие полковника, несомненно, искупает все его недостатки.

Уорд был молод и красив. Его проповеди сразу понравились госпоже Эсмонд и, полагаю, доставляли ей не меньшее удовольствие, чем проповеди самого мистера Уитфилда. Разумеется, теперь, когда женщины получают столь превосходное образование, ни о чем подобном не может быть и речи, но сто лет назад они были простодушны, жаждали восхищаться и верить и охотно приписывали предмету своего восхищения всевозможные достоинства. Проходили недели, – нет, месяцы! – а госпожа Эсмонд все с тем же восторгом слушала громкий и звучный голос мистера Уорда, и ей нисколько не приедались банальные цветы его красноречия. Как это было у нее в обычае, она заставляла своих соседей приезжать на его проповеди и приказывала им обратиться на истинный путь. Особенно ей хотелось оказать благое влияние на своего молодого фаворита, мистера Вашингтона, и она без конца приглашала его погостить в Каслвуде, дабы он мог вкусить там от духовных наставлений. Однако этот молодой джентльмен тут же вспоминал, что важное дело призывает его домой или, наоборот, куда-нибудь еще, и неизменно приказывал оседлать лошадь, едва приближался час, когда мистер Уорд начинал свои упражнения в красноречии. И – какие мальчики бывают справедливы к своим наставникам? близнецам их новый учитель вскоре надоел, и в них даже проснулся мятежный дух.

Они обнаружили, что он невежда, тупица, да к тому же еще плохо воспитан. Джордж знал латынь и греческий намного лучше своего наставника и постоянно ловил его на грубых ошибках и грамматических промахах. Гарри, которому сходило с рук гораздо больше, чем старшему брату, передразнивал манеру Уорда есть и говорить, причем так похоже, что миссис Маунтин и даже госпожа Эсмонд невольно разражались смехом, а маленькая Фанни Маунтин захлебывалась от восторга. Госпожа Эсмонд, несомненно, скоро убедилась бы в том, что Уорд – вульгарный шарлатан, если бы не возмущение ее старшего сына, которое она стремилась подавить всей силой своей несокрушимой воли.

– Что за важность, если он и не силен в светских науках? – восклицала она. – Ведь в том, что драгоценней всего, мистер Уорд достоин быть учителем всех нас. Что, если он и неотесан? Небеса ищут своих избранников не среди знатных и богатых. Как мне хотелось бы, дети, чтобы одну книгу вы знали так же хорошо, как знает ее мистер Уорд. Это ваша грешная гордость – гордость Эсмондов – мешает вам внять ему. Идите к себе в спальню и на коленях молитесь об избавлении от этого ужасного порока.

В этот вечер Уорд повествовал о сирийце Неемане, о том, как он похвалялся реками своей земли – Аваной и Фарфаром, в суетной гордости полагая, что они превосходят целительные воды Иордана, – из чего следовала мораль, что он, Уорд, является хранителем и стражем истинных вод иорданских, а несчастные самодовольные мальчики обречены на верную погибель, если только не прибегнут к его заступничеству.

Джордж с этих пор дал волю саркастичности, которую, быть может, унаследовал от деда, – в тех случаях, когда тихий и умный мальчик прибегает к подобному оружию, он может отравить существование всей семье. Джордж подхватывал напыщенные сентенции Уорда и выворачивал их наизнанку, так что молодой священник, вне себя от ярости, чуть не давился самыми вкусными блюдами и не мог воздать должное обильному обеду. Госпожа Эсмонд гневалась на старшего сына – и особенно потому, что Гарри громко хохотал над его шутками. Упрямый мальчишка бросал ей вызов, оскорблял и высмеивал ее полномочного представителя и портил ее младшею сына! И госпожа Эсмонд решилась на отчаянную и злосчастную попытку сохранить свою власть.

Близнецам было тогда четырнадцать лет; Гарри и ростом и силой намного превосходил брата, который отличался хрупкостью сложения и на вид казался моложе своего возраста. В те дни палочный метод был признанным способом убеждения. Сержанты, школьные учителя, надсмотрщики над рабами всегда были готовы пустить в ход трость. Мистер Демпстер, шотландец-гувернер маленьких виргинцев, не раз задавал им порку в те дни, когда еще был жив их дед, и Гарри в особенности настолько привык к этому наказанию, что не придавал ему ни малейшего значения. Но во время междуцарствия, наступившего после кончины полковника Эсмонда, трость оказалась в небрежении, и молодым каслвудским джентльменам была предоставлена полная свобода. Однако теперь, когда несчастная мать убедилась, что юные мятежники восстают против ее власти и власти избранного ею помощника, она решила принудить их к повиновению силой. И посоветовалась с мистером Уордом. Сей молодой, атлетически сложенный педагог без труда отыскал главу и стих, оправдывающие путь, который ему хотелось избрать, – впрочем, в ту эпоху никто не сомневался в полезности телесных наказаний. Мистеру Уорду жизнь в Каслвуде пришлась очень по вкусу, и, надеясь утвердиться там, он вначале всячески льстил мальчикам. Но они смеялись над его лестью, презирали его за дурные манеры и вскоре начали открыто зевать на его проповедях, – чем милостивее была с ним их мать, тем меньше нравился он им, и к этому времени наставник и его воспитанники уже искренне ненавидели друг друга. Миссис Маунтин, верный друг близнецов – и особенно Джорджа, с которым, по ее мнению, мать обходилась очень несправедливо, – предупреждала мальчиков, что против них готовится что-то недоброе, и просила их быть осторожнее.

– Уорд так и расстилается перед вашей маменькой. Просто сил нет слушать, как он льстит и как чавкает – мерзкий пролаза! Будьте осмотрительны, бедненькие мои, хорошенько учите уроки и не сердите своего учителя. А то быть беде, я это верно знаю. В прошлый вторник ваша маменька говорила о вас с майором Вашингтоном, когда я вошла в комнату. Не нравится мне этот майор Вашингтон, сами знаете. И нечего говорить «ну, Маунти!», мистер Гарри. Ты ведь всегда стоишь за своих друзей.

Майор, конечно, и высок, и красив, и, может быть, отличный человек, да только, на мой взгляд, ведет он себя как старик, а не как молодым людям положено. Вот ваш папенька, голубчики мои, и мои бедняга Маунтин, когда были прапорщиками в полку Кингсли, успели покуралесить – было бы им чем помянуть молодость. А скажите-ка, чем ее майор Вашингтон помянет? Ничем! Ну, так в прошлый вторник вхожу я в гостиную, а он там с вашей маменькой беседует – и я знаю, говорили они про вас, потому что он сказал: «Дисциплина есть дисциплина, и ее необходимо поддерживать. Распоряжаться в доме может только один человек, и у себя, сударыня, вы должны быть полной хозяйкой».

– Он и мне говорил то же самое! – воскликнул Гарри. – Он сказал, что не любит вмешиваться в чужие дела, но что наша матушка очень рассержена – вне себя от гнева, сказал он, и просил меня слушаться мистера Уорда, а главное, уговорить Джорджа, чтобы он его слушался.

– Пусть майор Вашингтон распоряжается в своем доме, а не в моем, надменно произнес Джордж. И все предостережения, вместо того, чтобы пойти ему на пользу, только укрепили его упрямство и высокомерие.

На следующий же день разразилась буря ж кара обрушилась на главу маленького мятежника. Во время утренних занятий между Джорджем и мистером Уордом вспыхнула ссора. Мальчик вел себя очень дерзко без всякой на то причины. Даже брат, всегда готовый встать на его сторону, вмешался и сказал, что он не прав. Мистер Уорд сдержался – загнать пробку поглубже в бутылку и подавить гнев, не дав ему сразу же воли, называется «сдержаться» – и сказал, что сообщит о случившемся госпоже Эсмонд. После обеда мистер Уорд попросил ее милость остаться и достаточно беспристрастно изложил ей суть их ссоры.

Он сослался на Гарри, и бедняжке Гарри пришлось подтвердить все сказанное учителем.

Джордж, стоя у камина под портретом деда, высокомерно заявил, что мистер Уорд говорит совершеннейшую правду.

– Быть наставником подобного ученика – нелепо, – начал мистер Уорд и произнес длинную речь, обильно уснащенную обычными ссылками на Писание, при каждой из них нераскаянный Джордж улыбался и презрительно хмыкал. В завершение Уорд обратился к ее милости с просьбой разрешить ему удалиться.

– Но прежде вы должны будете наказать этого дерзкого и непослушного ребенка! – ответила госпожа Эсмонд, которая во время филиппики Уорда приходила во все больший гнев, только усугубляемый поведением ее сына.

– Наказать! – воскликнул Джордж.

– Да, сударь, наказать! Если ласки и увещевания бессильны против твоей гордыни, придется научить тебя послушанию другим способом. Я наказываю тебя сейчас, непокорный мальчишка, для того, чтобы спасти от горшей кары в иной жизни! Распоряжаться в доме может только один человек, н у себя я должна быть полной хозяйкой. Вы накажете этого, упрямого негодника, мистер Уорд, как мы с вами уговорились, и если он посмеет сопротивляться, вам помогут надсмотрщики и слуги.

Вдова, несомненно, сказала что-то в этом духе, но только, с многочисленными гневными ссылками на Писание, которые смиренному летописцу воспроизводить, однако, не подобает. Постоянно обращаться к священным книгам и приспосабливать их заветы к своим целям, постоянно впутывать небесные силы в свои, частные дела и страстно призывать их к вмешательству в собственные семейные ссоры и неприятности, претендовать на близкое знакомство с помыслами и путями небес, которое позволило бы грозить ближнему своему их громами, и точно знать судьбу, уготованную провидением и этому нечестивцу, и всем другим, кто смеет не соглашаться с вашим непогрешимым мнением, – вот. чему научил нашу простодушную вдову ее молодой и неукротимый духовный наставник, но не думаю, чтобы наука эта принесла ей большое утешение.

Во время обличительной речи своей матушки, – и, возможно, вопреки ей, Джордж Эсмонд вдруг почувствовал, что был не прав.

– «Распоряжаться в доме может только один человек, и вы должны быть хозяйкой» – я знаю, кто первый сказал эти слова, – мысленно произнес он, бледнея, – и… и… я знаю, матушка, что вел себя с мистером Уордом очень дурно.

– Он сказал, что виноват! Он просит прощения! – воскликнул Гарри. Молодец, Джордж! Ведь этого достаточно, верно?

– Нет, этого недостаточно! – вскричала миниатюрная дама. – Непокорный сын должен понести кару за свою непокорность. Когда я упрямилась в детстве, – что иногда случалось до того, как мой дух переменился и исполнился смирения, – маменька наказывала меня, и я покорно терпела наказание. Того же я жду и от Джорджа. Прошу вас исполнить ваш долг, мистер Уорд.

– Погодите, маменька! Вы не понимаете, что вы делаете, – сказал Джордж в чрезвычайном волнении.

– Я знаю, неблагодарный, что тот, кто жалеет розги, губит свое чадо, ответила госпожа Эсмонд, присовокупив еще несколько подобных же афоризмов. Джордж слушал ее, весь бледный, с отчаянием в глазах.

На каминной полке под портретом полковника стояла чашка, которой вдова очень дорожила, так как именно из этой чашки всегда пил чай ее отец. Джордж внезапно взял чашку в руки, и по его побледневшему лицу скользнула непонятная улыбка.

– Повремените минуту. Не уходите, – обратился он к матери, которая уже направилась к двери. – Вы ведь… вы очень любите эту чашку, матушка? Гарри с удивлением посмотрел на брата. – Если я разобью ее, она уже никогда не будет целой, не так ли? Никакие заклепки не сделают ее целой. Чашку моего любимого дедушки! Я вел себя дурно. Мистер Уорд, я прошу у вас прощения. Я постараюсь исправиться.

Вдова бросила на сына негодующий, исполненный презрения взгляд.

– Я думала, – сказала она, – я думала, что Эсмонд не может быть трусом, но… – Тут она вскрикнула, потому что Гарри с воплем кинулся к брату, протягивая руки.

Джордж посмотрел на чашку, поднял ее повыше, разжал пальцы и уронил ее на мраморную каминную доску.

– Поздно, Хел, – сказал он. – Она уже никогда не будет целой, никогда. А теперь, матушка, я готов, раз таково ваше желание. Может быть, вы придете посмотреть, трус ли я? Ваш слуга, мистер Уорд. Слуга? Раб! Когда я в следующий раз увижу мистера Вашингтона, сударыня, я поблагодарю его за совет, который он вам дал.

– Да исполняйте же ваш долг, сударь! – воскликнула миссис Эсмонд, топнув ножкой.

И Джордж, низко поклонившись мистеру Уорду, почтительно попросил его первым пройти в дверь.

– Остановите их, матушка! Ради бога! – крикнул бедный Хел. Но в сердце миниатюрной дамы кипела ярость, и она осталась глуха к мольбам мальчика.

– Ты рад его оправдывать! – вскричала она. – Но это будет сделано, даже если я буду вынуждена сделать это сама! – И Гарри с лицом, омраченным печалью и гневом, покинул комнату через ту же дверь, через которую только что вышли мистер Уорд и Джордж.

Вдова бросилась в кресло и некоторое время сидела неподвижно, невидящим взглядом уставившись на разбитую чашку. Затем она наклонила голову к двери полудюжину этих резных дверей красного дерева полковник выписал из Европы. Некоторое время стояла глубокая тишина, а затем раздался громкий крик, заставивший вздрогнуть бедную мать.

Мгновение спустя на пороге появился мистер Уорд – лоб его был залит кровью, лившейся из глубокой раны, а за ним шел Гарри, сверкая глазами и размахивая маленьким охотничьим ножом, который всегда висел вместе с другим оружием полковника на стене в библиотеке.

– И пусть! Это сделал я! – заявил Гарри. – Я не мог стерпеть, чтобы этот мужлан бил моего брата, и когда он занес над ним руку, я бросил в него большую линейку. Я не мог удержаться. Я не собираюсь этого терпеть, и если кто-нибудь поднимет руку на меня или на моего брата, он мне заплатит за это жизнью, – кричал Гарри, размахивая ножом.

Вдова громко ахнула, а потом вздохнула, глядя на юного победителя и его жертву. Должно быть, она испытала невыразимые муки за те несколько минут, пока оставалась в столовой одна, и удары, которые в ее воображении ложились на спину ее первенца, исполосовали ей сердце. Она жаждала прижать к нему обоих своих мальчиков. Гнев ее прошел. И вполне вероятно, что ловкость и благородство младшего сына привели ее в восхищение.

– Ты гадкий непослушный мальчик, – сказала она чрезвычайно благодушным голосом. – Ах, бедный мистер Уорд! Ударил вас – какой негодник! Большой линейкой папеньки? Из черного дерева? Положи ножик, милый! Генерал Уэбб подарил его моему отцу после осады Лилля. Дайте я промою вам рану, мой добрый мистер Уорд – слава богу, что не случилось хуже. Маунтин! Принесите мне пластырь – он лежит в среднем ящике лакированного шкафчика. А вот и Джордж! Надень жилет и сюртук, дитя мое. Ты согласился вытерпеть наказание, и этого достаточно. Гарри, попроси у доброго мистера Уорда прощения за свою греховную несдержанность – и я от всего сердца прошу его простить тебя. Старайся укрощать свою вспыльчивость, милый… и помолись, чтобы твои проступок был прощен. Мой сын! О мой сын! – И, не в силах более сдерживать слезы, она обняла своего первенца, а Гарри, положив нож, с неохотой подошел к мистеру Уорду и сказал: