Сочинения

Закончив читать трагедию, мистер Уорингтон обращается к мистеру Джонсону и скромно спрашивает:

– Ну, что вы скажете, сэр? Есть ли какая-нибудь надежда, что эта пьеса увидит свет?

Но узнать мнение великого критика не удается, ибо мистер Джонсон уже довольно давно погрузился в сон и, разбуженный, откровенно признается, что не слышал последнего акта.

Когда голос автора смолк, слушатели сразу задвигались и зашумели. Принимаясь за чтение, Джордж поначалу очень нервничал, но последние два акта он, но общему признанию, читал необычайно выразительно, и все наперебой расхваливают его сочинение и манеру читать. У всех заметно поднялось настроение – не потому ли, что чтение пришло к концу? Слуга мистера Спенсера разносит напитки. Гости из Темпла, потягивая глинтвейн, высказывают свое мнение о пьесе. Все они отменные знатоки театра и театральной публики и обсуждают сочинение мистера Уорингтона с должной серьезностью, как оно того и заслуживает.

Мистер Фауптейн замечает, что визирь не должен говорить: «Огонь!» когда отдает приказ своим лучникам стрелять в Карпезана, так как, само собой разумеется, из лука и стрел нельзя открыть «огня». Замечание это принимается к сведению.

Мистер Фигтри, натура чувствительная, выражает сожаление, что Ульрику не удается избежать гибели и жениться на героине с комическим амплуа.

– Нет, сэр, нет, на Мохаче венгерская армия была полностью истреблена, – говорит мистер Джонсон, – значит, Ульрик должен сложить голову вместе со всеми. Он мог спастись только бегством, но нельзя же допустить, чтобы герой бежал с поля брани! Капитан Ульрик не может избежать смерти, но он умирает, покрытый славой!

Господа Эссекс и Тенфилд удивленно перешептываются, спрашивая друг друга, кто этот нахальный чудак, приглашенный мистером Спенсером, который противоречит всем и каждому, и они предлагают покататься на лодке по реке подышать свежим воздухом после утомления, вызванного трагедией.

Произведение мистера Уорингтона получило явно благоприятную оценку у всех слушателей, и особенно благоприятную у мистера Джонсона, чье мнение автор ценит особенно высоко. Возможно, что мистер Джонсон не поскупился на похвалы мистеру Уорингтону, памятуя о том, что этот молодой человек имеет вес в обществе.

– Я положительно одобряю ваше произведение, сэр, – говорит он. Одобряю во всем, вплоть до смерти вашей героини. А я имею право судить об этом, поскольку я тоже убил свою героиню и получил свою долю plauses in theatre [433] . Слышать свои строки, вдохновенно произносимые под гром аплодисментов – это поистине воодушевляет. Мне приятно видеть молодого человека знатной фамилии, который не считает Музу трагедии недостойной его внимания. Я же мог пригласить ее лишь под убогую кровлю и просить, чтобы она вывела меня из скудости и нищеты. Счастье ваше, сэр, что вы можете встречаться с ней как равный с равной и взять ее замуж без приданого!

– Даже величайший гений не может, думается мне, не уронить своего достоинства, вступая в сделку с поэзией, – замечает мистер Спенсер.

– О пет, сэр, – отвечает мистер Джонсон. – Я сомневаюсь, что даже среди величайших гениев много нашлось бы таких, кто стал бы трудиться, если бы его не понуждала к тому выгода или необходимость, но лучше уж вступить в законный брак, на счастье и на горе, с бедной Музой, чем впустую волочиться за богатой. Я поздравляю вас с вашей пьесой, мистер Уорингтон, и если вы хотите увидеть ее на подмостках, я буду счастлив представить вас мистеру Гаррику.

– Мистер Гаррик будет его восприемником, Мельпомена – его крестной матерью, а его купелью – котел ведьм из «Макбета»! – воскликнул велеречивый мистер Фигтри.

– Сэр, я не упоминал ни купели, ни крестной матери, – возразил великий критик. – Я не поклонник пьес, которые не в ладах с нравственностью или религией, но в пьесе мистера Уорингтона я не усматриваю ничего, что бы им противоречило. Порок несет заслуженную кару, как тому и следует быть, даже в лице королей, хотя, быть может, мы слишком поверхностно судим о силе подстерегающих их соблазнов. Месть тоже получает свое воздаяние, ибо наше несовершенное понимание справедливости не дает нам права слишком вольно ее вершить. Как знать, быть может, это не король совратил жену Карпезана, а она сама заставила его сойти со стези добродетели. Но так или иначе, король Людовик получает за свое преступление по заслугам, а изменника постигает справедливая казнь. Позвольте пожелать вам приятно провести вечер, джентльмены! – И с этими словами он покидает общество.

Когда чтение трагедии близилось к концу, в квартире мистера Спенсера появился генерал Ламберт и прослушал последний акт. Теперь же он направился вместе с Джорджем к нему домой, а оттуда они оба вскоре проследовали к дому генерала, где все с нетерпением ждали молодого автора, чтобы услышать из его уст рассказ о том, какой прием встретила его пьеса у критиков из Темпла. У себя дома на Саутгемптон-роу мистер Уорингтон нашел письмо, которое и сунул нераспечатанным в карман, спеша отправиться со своим другом в Сохо; ведь можно не сомневаться, что дамам не терпелось узнать, какая судьба постигла Карпезана на этой первой, так сказать, репетиции.

Этти заявила, что Джордж так застенчив, что было бы, вероятно, лучше для всех, если бы его пьесу читал кто-нибудь другой. Но Тео горячо возразила на это:

– Кто-нибудь другой? Вот выдумки! Кто же может лучше прочесть стихи, чем сам автор, который чувствует их всем своим сердцем? А Джордж все сердце вложил в эту трагедию.

Мистер Ламберт склонен был думать, что кто-то еще тоже, по-видимому, вложил в эту пьесу все сердце, но не высказал своего мнения вслух.

– Мне кажется, Гарри был бы очень неплох в роли короля, – сказал генерал. – В этой сцене, где он прощается с женой, отправляясь на войну, я так и вижу вашего брата, как живого.

– Ах, папенька! Право же, сам мистер Уорингтон может исполнить роль короля лучше, чем всякий другой! – возмутилась мисс Тео.

– И в конце пьесы принять заслуженную смерть на поле брани? – спросил отец.

– Я этого не говорила, папенька. Я сказала только, что мистер Джордж мог бы очень хорошо сыграть роль короля, – возразила мисс Тео.

– Ну да, а оставшись в живых, без сомнения, подыскал бы себе подходящую королеву. Так что же пишет ваш брат, Джордж?

Джордж, чьи мысли были полны театральными триумфами, monumentum aere perennius [434] , букетами сирени, нежными признаниями, произнесенными шепотом и благосклонно принятыми, вспомнил про письмо Гарри и радостно извлек его из кармана.

– Ну, тетушка Ламберт, поглядим, что наш беглец хочет нам сообщить о себе, – сказал Джордж, срывая сургучную печать.

Почему лицо его хмурится, пока глаза пробегают строки письма? Почему женщины смотрят на него с такой тревогой? И почему, о, почему так побледнела мисс Этти?