Статус: студент. Часть 3

Глава 16

Запах блинов потревожил мой желудок – в животе у меня призывно заурчало. Я включил на своём лице приветливую улыбку, громко поздоровался с Валентиной Павловной. Женщина просканировала мою внешность взглядом – почти так же, как это сегодня уже сделала её дочь (когда стояла на пороге комнаты в общаге).

В прихожей квартиры Высоцких ярко светили две направленные в разные стороны лампы. Их свет едва ли не ослепил меня после прогулки по скудно освещённому подъезду. Я моргнул и снова посмотрел на статус Таниной мамы. Даже после трёх морганий подряд тот не изменился. Надпись «контрразведчица» точно не походила на статус «секретарша».

Татьяна прикоснулась к моей руке и объявила:

– Мама, это и есть тот самый Максим Клыков. Он учится на первом курсе в физмехе. Приехал к нам из города Апатиты. Мы вместе с ним работаем в кафе. У Вики. Он маркёр. Это Максиму позавчера на день рождения надарили все те цветы. Потому что я так над ним пошутила. Максик никакой не бандит. Он нормальный парень. Только с плохим чувством юмора. Вы с папой неправильно поняли его выходку. Говорю же: он в общежитии живёт. Он даже не из этих… не из «новых русских».

Я кивнул и заверил:

– Я не из этих. Точно. И пиджак у меня серый, а не малиновый.

Татьяна толкнула меня локтем в бок.

Валентина Павловна хмыкнула.

– Проходите на кухню, – сказала она. – Я блины жарю.

Валентина Павловна выпустила моё лицо из прицела своих глаз и взглянула на дочь.

– К нам дядя Герман заглянул, – сообщила она.

– Дядя Герман! – воскликнула Татьяна.

Мне показалось: имя дяди она прокричала с преувеличенной радостью.

– Я здесь, Танюха, – ответил из кухни хрипловатый мужской голос. – Поедаю блины, чтобы тебе не достались. Берегу твою фигуру.

– Мою фигуру уже не спасти! – крикнула Татьяна. – Я ведь теперь повар! Объедаю хозяйку кафе и посетителей!

Валентина Павловна вернулась на кухню.

Татьяна беззвучно выдохнула и подняла на меня глаза.

– Видишь, Максик: ничего страшного, – произнесла она.

Её голос дрогнул.

Кухня мне показалась просторной: квадратов девять, не меньше. Тут поместились кухонный гарнитур цвета кофе с молоком, мягких уголок, стол на толстых ножках и с овальной столешницей, выглядевший новым импортный холодильник, полка с цветным телевизором «Panasonic», подставка с похожими на папоротники цветами. Я заметил стоявший в хрустальной вазе посреди стола знакомый букет: лилии, подаренные мне хозяином ларька «Куры гриль». На экране телевизора едва слышно бормотала песенку Алла Пугачёва. За столом восседал тучный небритый мужчина с маленькими блестящими глазами и тонкими губами («Герман Аркадьевич Малиновский, 40 лет, текущий статус: книгоиздатель»).

Валентина Павловна перевернула деревянной лопаткой блин на сковороде.

Татьяна подошла к Герману Аркадьевичу и поцеловала его в щёку.

– Дядя, Герман, ты колючий, – сообщила она.

Малиновский усмехнулся и заявил:

– Мне можно. Я человек женатый.

Он пожал мою руку. Представился, как «Танин любимый дядюшка».

Я озвучил «дядюшке» свои имя и фамилию, назвал себя: «Танин коллега по работе».

– Просто коллега? – уточнил Малиновский. – Не жених?

– Дядя!

– Просто коллега, – сказал я. – Во всяком случае, пока.

Моё «пока» заставило обернуться Валентину Павловну. Она просветила меня невидимыми лучами своего взгляда. Положила на металлическую подставку лопаточку и протянула в мою сторону руку.

– Паспорт, – сказала она.

Валентина Павловна пошевелила длинными тонкими пальцами на вытянутой вперёд руке.

У Малиновского за спиной на окне покачнулась тюлевая штора.

– Пожалуйста, – ответил я. – Только с возвратом.

Татьяна нахмурилась.

Я вручил её маме документ. Валентина Павловна в него заглянула (точно отсканировала страницу с фотографией) и вернула мне. Я отметил: что страница с пропиской её не заинтересовала.

– Убедилась, мамуля? – сказала Татьяна.

– Убедилась, – обронила Валентина Павловна.

Она перенесла своё внимание на газовую плиту. Стряхнула на тарелку очередной румяный блин, снова налила на сковороду тесто. Будущий блин зашипел – заглушил пение Аллы Пугачёвой.

– Присаживайся, Максим, – сказал Малиновский и по-хозяйски указал мне место за столом.

Валентина Павловна нажала на кнопку электрочайника – тот почти сразу зашумел. Я плюхнулся задом на мягкое сидение справа от Германа Аркадьевича (расположился лицом к Таниной маме).

Татьяна уселась спиной к двери и сказала:

– Всё, мама? Теперь ты увидела: Максик настоящий, а не моя выдумка. Папу успокоишь?

– Сама поговоришь со своим отцом, – ответила Валентина Павловна. – Я с ним не общаюсь.

Таня развела руками.

– Мама, так не честно! – сказала она. – Ты его взбаламутила, ты его и угомони! У тебя это быстро получится, я знаю. Меня он вчера даже толком не выслушал: орал про эту свою Англию, как…

Татьяна не договорила – шумно выдохнула, словно спустила пар.

– Танюха, не понимаю: чем тебе не угодила Англия? – спросил Малиновский. – Вся Москва туда рвётся. А ты упираешься. Сидела бы сейчас в квартире с видом на Тауэр, ела бы холодную овсянку.

– Дядя, ты это серьёзно?!

Герман Аркадьевич улыбнулся (блеснул золотым зубом), показал племяннице ладони.

– Шучу, конечно, – ответил он. – Успокойся, Танюха. В Англии только питерцам хорошо: они там почти как дома. А нам, москвичам, хорошо на тёплых островах. Лично мне нравится на Кипре.

Малиновский вздохнул, покачал головой и заверил:

– Дом себе там куплю… когда-нибудь.

– На Кипр я бы тоже съездила, – отозвалась Татьяна.

«…Любовь похожая на сон…» – пропела в телевизоре Алла Борисовна.

Тюлевая штора на окне снова пошевелилась: будто бы придвинулась ближе к спине Малиновского.

– Одну комнату в своём доме выделю персонально для тебя, Танюха, – пообещал Герман Аркадьевич. – С видом на море.

– Главное, чтобы не с видом на Тауэр, – сказала Татьяна.

Она зыркнула из-под бровей на свою маму.

Валентина Павловна перевернула блин на сковороде.

Малиновский взглянул на меня и спросил:

– Максим, тебе нравится Кипр?

– На карте он выглядит неплохо, – ответил я, – похож на распластанную ящерицу или ската.

Высоцкие и Малиновский скрестили взгляды на моём лице.

Я присмотрелся к возвышавшейся над тарелкой стопке блинов.

– Приезжай ко мне на Кипр вместе с Танюхой… – предложил Герман Аркадьевич.

Штора всё же прикоснулась к его плечу. Вздрогнуло от порыва ветра оконное стекло.

Малиновский тут же уточнил:

– … Когда я куплю на Кипре дом.

– Ты этот дом сперва купи, – сказала Валентина Павловна. – Ты его уже не первый год покупаешь.

Валентина Павловна поставила на стол передо мной и перед Татьяной чашки с чаем.

– Куплю, – заверил Малиновский. – Года через два. Или через три. Когда ещё немного раскрутимся.

Он мечтательно улыбнулся.

Затем тряхнул головой (словно отбросил от себя грёзы о Кипре), посмотрел на меня и спросил:

– Так какие у тебя планы на мою племянницу, Максим?

Татьяна кашлянула.

Валентина Павловна замерла со сковородой в руке.

– Исключительно корыстные, – ответил я. – Сегодня воспользовался её приглашением. Вот: теперь наемся блинов.

Я взял из тарелки блин, сразу же откусил от него почти половину.

– Ты приехал в Москву… из Апатит? – уточнил Малиновский. – Как там живётся у вас в Апатитах?

Валентина Павловна вернула сковороду на конфорку.

Татьяна стащила со стопки блин.

– Нормально, – пробубнил я. – У нас там холоднее, чем на Кипре.

Герман Аркадьевич усмехнулся.

– Это понятно, – сказал он. – Сколько тебе сейчас лет? Двадцать?

– Двадцать один.

Малиновский кивнул и сказал:

– Взрослый. Почему первокурсник? Чем занимался после окончания школы?

Я пожал плечами и ответил:

– Развлекался. Отдыхал от учёбы.

Валентина Павловна снова налила на сковородку тесто, уложила деревянную лопаточку на подставку.

Она обернулась и сообщила:

– Максим родился в Минске. В Апатиты переехал вместе с родителями уже в пятилетнем возрасте. Хорошо учился в школе. Неоднократно побеждал в городских турнирах по боксу. Школу окончил без троек. Срочную службу нёс на Северном Кавказе, в войсковой разведке. Родители развелись в девяностом году. Мама Максима умерла полтора года назад. Соболезную. Отношения с отцом Максим не поддерживает. Судимостей у него нет. Детей нет – официально. Не женат. Сейчас Максим Клыков учится на первом курсе Московского физико-механического университета на Горном факультете.

Валентина Павловна вытерла руки о фартук.

Я снова услышал пение Аллы Пугачёвой: «…Любовь похожая на сон…»

Татьяна звякнула ложкой о край чашки.

– О как… – произнёс Малиновский. – Уже всё разведала? Молодец, Валя. Когда успела?

Герман Аркадьевич хмыкнул.

Валентина Павловна пожала плечами.

– Вчера вечером позвонила… хорошему знакомому, – ответила она.

Я скрутил блин в трубочку и макнул его в варенье.

Татьяна вскинула брови и спросила:

– Мама, ты своих кэгэбэшных дружков на Максима натравила?

Валентина Павловна устремила на лицо дочери строгий взгляд.

Пару секунд она и Татьяна пристально смотрели друг другу в глаза.

Малиновский улыбнулся. Я одним укусом ополовинил блин.

– Во-первых, не натравила, а только навела о нём справки, – ответила Валентина Павловна. – Во-вторых, доченька, КГБ в нашей стране больше нет. Ты забыла? Наша молодая демократия победила этого многоголового советского монстра. Всё. Кэгэбэшников в Российской Федерации больше не осталось. Я обратилась за помощью к знакомым из ФСБ. Они мне раздобыли вполне безобидную информацию о твоём… друге. В этом нет ничего страшного. Для Максима. И ничего постыдного для тебя. Зато я немного успокоилась. Ты не заметила? Вот, блины пеку. Я даже букеты расставила по вазам, пока тебя не было. Вон один из них, полюбуйся.

Валентина Павловна указала на вазу с цветами.

Я только сейчас обратил внимание на запах лилий: его почти заглушил аромат блинов.

– Видишь, доча, стоят, – сказала Валентина Павловна. – Не в мусорке лежат, как я вчера пообещала. Да и вооружённых до зубов горилл твоего папаши тут нет. Я ограничилась тем, что пригласила на встречу с Максимом твоего дядю Германа. Всё же он у нас был чемпионом СССР по самбо – с одним хулиганом совладает… при необходимости. Я подстраховалась. Но лишь на тот случай, если к нам под видом первокурсника Максима Клыкова явится некий неизвестный тип. Потому я и заглянула к Максиму в паспорт – из осторожности. Времена сейчас сложные, доча. Сама это знаешь. Зато мы теперь спокойно едим блины и болтаем о Кипре.

Валентина Павловна улыбнулась.

Малиновский повернулся ко мне и уточнил:

– Я был чемпионом СССР среди юниоров.

Он отсалютовал мне чайной чашкой.

Татьяна покачала головой.

– Мама, ты бы ещё узнала, с кем Максим спит и что ест, – произнесла она.

Валентина Павловна повела плечом и заверила:

– Узнаю, доченька, если понадобится. Только на это уйдёт чуть больше, чем один день.

Герман Аркадьевич улыбнулся.

– Ладно тебе, Танюха, – сказал он. – Не дуйся. Лучше порадуйся, что Англия тебе не грозит. Предъявишь Максима своему папане, если потребуется. Тот убедится, что ты в надёжных и правильных руках…

– Дядя! – возмутилась Татьяна.

Она снова нахмурила брови.

Я запил блин чаем.

– Что, дядя? – произнёс Малиновский. – Смотри на вещи и на события со всех сторон, как я тебя учил. Теперь ты знаешь о своём приятеле значительно больше. Есть информация для выводов. Зацени хотя бы тот факт, что Максим явился в Москву без финансовой поддержки со стороны родителей. Нацелился на высшее образование, а не пошёл за быстрыми деньгами. Нашёл работу. Причём, не самую плохую. К этой вашей Виктории просто так, с улицы, на роботу на попадёшь. Максим два месяца провёл в Москве – и уже сидит на кухне у тебя дома. Твои дружки из МГУ такой части до сих пор не удостоились, насколько я знаю.

– Дядя, прекращай, – сказала Татьяна.

Она стукнула чашкой по столешнице.

Герман Аркадьевич снова сверкнул золотым зубом.

– Ничего плохого я о твоём… коллеге не сказал, – произнёс он и развёл руками.

Я снова взял с тарелки блин.

– Заметь, доча: мои блины Максиму точно понравились, – сказала Валентина Павловна.

Она мазнула взглядом по моему лицу и вылила тесто на сковороду.

Я кивнул и ответил:

– Очень. Вкусно.

Макнул блин в малиновое варенье и сунул в рот.

Таня посмотрела на меня будто бы задумчиво. Снова тишину нам кухне нарушал лишь голос Аллы Пугачёвой.

Татьяна резко повернулась лицом к своей маме.

– Между прочим, мамуля, шпионы твоих дружков кое-что пропустили, – заявила она.

Таня взглянула на Малиновского и добавила:

– Тебе, дядя, это тоже будет интересно.

Татьяна выбралась из-за стола и поспешно вышла из кухни.

Вернулась она с Наташиной зелёной папкой в руке.

Положила папку на стол перед Германом Аркадьевичем и сообщила:

– Максим написал книгу. Здесь, в Москве. И пишет сейчас ещё одну. Я его работы пока не читала. Собственно… я узнала о них только сегодня. Выпросила один экземпляр для себя.

Я увидел, как Малиновский приподнял правую бровь.

Увидела дядину приподнятую бровь и Татьяна.

– Успокойся, дядя, – сказала она. – Не гримасничай. Напечатать эту книгу я тебя уговаривать не буду. К тому же, ты опоздал. Максим уже заключил договор на её издание. Так что расслабься.

Герман Аркадьевич приоткрыл папку и взглянул на титульный лист.

– Наследник древнего клана, – прочёл он.

Посмотрел на меня и поинтересовался:

– Фантастика?

– Фэнтези, – уточнил я.

Малиновский приподнял верхние листы и пробежался взглядом по тексту.

«…Любовь похожая на сон…»

Валентина Павловна сказала:

– Ты шустрый парень, Максим Клыков. Ловко ты…

– Мама! – возмутилась Татьяна. – Про дядину работу я Максиму ничего не говорила, если ты на это намекаешь.

Валентина Павловна махнула деревянной лопаткой.

– Я ни на что не намекаю, доча, – сказала она. – Я лишь констатирую факт.

Герман Аркадьевич поднял глаза и сообщил:

– Текст неплохой. Читается легко. Кто, говорите, его уже купил?

– Издательство «Пётръ Ковровъ», – ответил я.

Тюлевая штора на окне надулась пузырём.

Малиновский откинулся на спинку стула, ухмыльнулся.

– Да неужели? – сказал он. – Серьёзно? Петюня?

Герман Аркадьевич покачал головой.

Он постучал пальцем по столешнице и спросил:

– Петюня эту книгу купил, или пообещал, что купит?

Штора снова обвисла.

– За книгу мне заплатили триста долларов, – ответил я.

В сковороде вновь зашипело тесто.

– Деньгами? – уточнил Герман Аркадьевич. – Бумажными? Или деньги тебе пока только пообещали?

– Наличкой, – ответил я. – Я получил от Петра Марковича триста долларов в конверте.

Лицо Аллы Пугачёвой на экране телевизора сменилось на рекламу. «Читайте ТВ-Парк, – предложил из телевизора улыбчивый паренёк, – и ваши волосы будут длинными и шелковистыми».

Малиновский всплеснул руками.

– Вот… что за мир? – сказал он. – Казалось, что я всё уже повидал. И тут… на тебе: Петюня заплатил за книгу деньги. Ерунду заплатил, конечно. Но… ё-моё: это уже… невероятно. Расскажу такое на работе – никто мне не поверит. Максим, ты ему пистолет к виску приставил? Или бил его ногами, пока он тебе последнюю заначку не отдал? Впрочем… его уже били – не помогло.

Герман Аркадьевич хмыкнул.

Татьяна сощурила глаза.

– Дядя Герман, ты знаешь этого… Коврова? – спросила она.

Малиновский тряхнул головой.

– Пффф… – произнёс он. – Кто ж не знает Петюню? Мы ж все начинали в торговле, ещё при Союзе. Сперва торговали книгами оптом. Потом ринулись в издательское дело. Тогда было жуткое безденежье. Поэтому мы объединили силы и капиталы. Так появилось наше издательство «Москва-пресс». В девяносто первом. Да много кто так появился.

Малиновский пожал плечами.

– С Петюней Ковровым я даже одно время вместе работал, – сообщил он. – Когда просто торговал. С книгами при Союзе были проблемы. Вы и сами это помните. В девяносто первом мы с коллегами затеяли «Москва-пресс». Печатали тогда всё, до чего дотягивались наши руки. Петюня тоже замутил издательство: самостоятельно. Деньги у Петюни водились.

Герман Аркадьевич улыбнулся и заявил:

– Весёлые были времена. Интересные. В понедельник получаешь тираж… тысяч сто пятьдесят экземпляров. А к выходным его уже нет: полностью распродан. Люди изголодались по интересным книгам. Поначалу сметали с прилавков почти всё. У книжных магазинов в дни привозов очереди выстраивались. Зато с бумагой, с ледерином… да почти со всем были проблемы.

Малиновский почесал бровь.

– М-да. Я тогда…

Герман Аркадьевич махнул рукой и сообщил:

– Я вам всё это уже рассказывал. Мы тогда думали, что можно издать всё. Хочешь найти ту или иную книгу? Издай её сам! Перепечатывали старые переводы иностранной литературы. Выгребали из закромов переводчиков всё подряд. Кое-что и сами переводили: студентов напрягали. Иногда расплачивались с переводчиками бартером: книгами и водкой.

Малиновский хитро сощурился.

– Чаще всего мы тогда вообще никому за переводы не платили: тырили то, что перевели ещё в советское время. Книги хлынули на прилавки рекой. К нам рекой потекли деньги. Это сейчас мы вернулись в правовое русло… почти. Платим за переводы. Иностранным авторам пусть и малую денежку, но отстёгиваем. Своих вон… понемногу печатаем.

Герман Аркадьевич положил руку на папку с моим романом.

– Рынок книг почти обрёл цивилизованный вид, – сказал он. – Хотя и остались ещё… такие, как Петюня Ковров. Которые застряли в начале девяностых. Динозавры, иначе не скажешь. Вот только динозавры вымерли тогда, вымирают они и теперь. Ворованную древнюю фантастику покупают всё хуже. Читатели такими книгами уже пересытились.

Малиновский ухмыльнулся и заявил:

– Все эти… Берроузы и Гамильтоны… читаны и перечитаны. Книги времён Второй мировой войны уже мало кого привлекают. Времена ажиотажного спроса на книги прошли. Размеры тиражей падают. Читатели стали разборчивы, уже не покупают книги только ради ярких обложек. Теперь это всем очевидно. Даже Петюне Коврову, как я вижу.

Герман Аркадьевич пожал плечами.

– Мы выбрались из тёмных веков, – сказал он. – Читатели уже не довольствуются романами классиков. Им подавай новинки. Да и наши, отечественные авторы не стоят на месте. Вот только Петюня опоздал. Он слишком долго жил прошлым. Сомневаюсь, Максим, что ты когда-нибудь увидишь вот эту свою книгу на книжных лотках или на полках книжных магазинов.

Малиновский похлопал ладонью по папке.

Татьяна вскинула брови и спросила:

– Это ещё почему?