Глава 29

Я стояла на коленях, в тени у дальней стены, в круглом зале суда претора по делам коммерции. Лучи солнечного света, словно золотые копья, прорывались сквозь высокие узкие окна, освещая алый круг перед высоким столом.

Вскоре, издалека, по-видимому, с двух сторон города, сюда долетел сдвоенный звон рельсов отбивавших время суток.

Хозяин подземелий, два охранника, и я, следовавшая за одним из них, вернулись в зал суд, всего несколько мгновений назад. Охранники тоже зашли внутрь, но остались ждать около входа.

Высокий стол, возвышавшийся перед алым кругом, на этот раз пустовал. По-видимому, уже не было особой необходимости, в присутствии помощника претора, и все оставшиеся формальности могли быть выполнены клерком и его помощниками.

Стоя на коленях в указанном месте, я про себя отсчитывала долетавшие с улицы удары гонгов.

Незадолго до последнего, десятого удара, открылась входная дверь, и в зале появился еще один человек. Вошедший, резкими пружинистыми шагами, пересек зал и остановился около алого круга. Его походка, напряженная фигура, расставленные крепкие ноги, все выдавало его крайнюю степень раздражения. Можете мне поверить, оказавшись в ошейнике, быстро учишься распознавать и чувствовать настроение мужчин. Вот и мне с первого взгляда, стало заметно его, признаться до жути напугавшее меня, возбуждение и гнев. А еще очень быстро привыкаешь бояться мужчин в таком настроении, поскольку знаешь, что находясь в таком настроении, они могут пнуть или избить, даже если ты ничего не совершила. В этот момент я была благодарна Тарску за то, что он поставил меня в тени. Безусловно, я не думала, что могла бы подвергнуться какой-либо опасности. Я не принадлежала этому пышущему злобой мужчине, соответственно, было очень сомнительно, что он захочет сорвать свою злость на мне. Кроме того, здесь присутствовал хозяин подземелий, который, я была в этом уверена, не дал бы меня в обиду. Тем не менее, я сразу опустила голову вниз, как это приличествовало рабыне.

Наконец прозвенел последний удар, и наступила тишина. Это был десятый ан. Едва смолк отзвук далекого звона, как открылась боковая дверь, и в зал суда вошел клерк, с папкой и бумагами подмышкой.

Клерк сразу направился к своему столу, стоявшему справа от незанятого в настоящее время стола помощника претора и, разложив на нем принесенные бумаги, подозвал к себе того товарища, который вошел незадолго до него самого. Они коротко изучили эти бумаги, которых, насколько я смогла рассмотреть, имелось два пакета. Судя по всему, документы оказались в полном порядке. Можно было предположить, что один пакет документов был судебным, опечатанным печатью суда и заверенным подписью помощника претора, а то и самого претора лично, а второй пакет передавался представителю торгового дома, внесшего выкуп. На обоих экземплярах этих бумаг мужчина поставил свою подпись. Один комплект бумаг, сразу по подписании переданный ему, он спрятал под своей одеждой. После этой формальности на столе появился еще один пакет, бумаг в котором было несколько больше, также тщательно исследованный и сличенный, но оставленный на столе. В своей оригинальной форме этот пакет бумаг был свернут в рулон и обвязан сине-желтой лентой. Правда, оставили его в развернутом виде.

Закончив с последними формальностями, клерк отошел к боковой двери зала, приоткрыл и крикнул туда:

— Приведите рабыни!

Тут же в дверях появился охранник, тащивший за собой на веревке маленькую, закутанную в одежды сокрытия, прихрамывающую женскую фигурку. По крайней мере, внешне это была та же самая одежда свободной женщины, богато украшенное, дорогое платье, которое было на ней утром. Но судя по тому, как мешковато оно сидело на ее теле, становилось понятно, что под ним девушка была совершенно нагой. К тому же эта одежда, была обвязана веревкой вокруг ее шеи. Я видела, что мелькавшие под кромкой подола платья ноги были босыми, что называется — рабски босыми. У одежды даже имелся положенный капюшон, накинутый на голову, а лицо девушки было скромно скрыто под вуалью. Ее голова была низко опущена. Поверх капюшона и вуали, плотно прижимая их к шее, был надет ошейник. Это был простой и, насколько я понимаю, временный ошейник, так называемый ошейник хранения. Скорее всего, на нем было выгравирована какая-нибудь простая надпись, что-то вроде: «Найдя меня, верните в загоны Трева». Под вуалью, насколько я помню, ее рот должен быть заткнут кляпом. Нисколько не сомневалась, что именно так и было сделано, причем так, как это всегда делают мужчины этого мира, надежно и очень эффективно. Ее слова, просьбы, крики, мольбы, были бы не только бесполезны, но и никому не интересны, особенно для людей из дома Уильяма из Харфакса. Так что пусть лучше у нее не будет возможности докучать им. Второй стражник следовал позади узницы. Мужчина, вошедший в зал незадолго до клерка, а затем проверявший и подписывавший вместе с ним бумаги, уже стоял в нескольких футах от границы алого круга, куда он вернулся в тот момент, когда служащий пошел к двери. Спрятанную под одеждой женскую фигуру ввели в круг и поставили точно в его центре. Однако на сей раз, она лицом стояла не к высокому столу, а к тому товарищу, который пришел за ней, стоявшему с противоположной от стола стороны. Голову девушка по-прежнему не понимала, глядя себе под ноги. Стражник, который привел ее в зал, уже отвязал и снял веревку с ее шеи, и отошел к столу клерка, встав там, рядом со своим товарищем.

Девушки держала руки за спиной. Не трудно было догадаться, что они связаны там. Теперь бывшая Леди Констанция, опустив голову, стояла в центре алого круга в полном одиночестве. Она казалась такой маленькой и беззащитной. Солнечный свет, проникавший с улицы через высокие узкие окна, падал прямо на нее.

— Рабыня, — прокомментировал клерк.

Сердито шагнув вперед к границе кругу, мужчина крикнул:

— Ты принадлежишь мне!

Голос его дрожал от переполнявшего его гнева. Внезапно, мне показалось, что она вздрогнула и даже начала поднимать голову, словно собираясь посмотреть на того, кто закричал на нее. И похоже, это заметила не только я, поскольку мужчина буквально зарычал на нее:

— Не смей смотреть на меня, слышишь, Ты, никчемная шлюха! Теперь Ты всего лишь безымянная рабыня!

Взбешенный мужчина, раздраженно махнул клерку. Служащий, подозвал к себе одного из охранников, того, который привел рабыню в зал. Тот шагнул вперед и, отстегнув со своего пояса маленький ключ, насколько я поняла от ошейника хранения, протянул его клерку. Взяв ключ и подойдя к новообращенной рабыне, клерк вопросительно посмотрел на товарища, замершего на краю круга. Мужчина указал, что рабыня должна была повернута к нему спиной, что и было сделано, причем довольно грубо. Теперь она стояла лицом к двери, через которую ее ввели в зал суда. Это позволило мне рассмотреть, что ее руки, действительно, были связаны сзади куском пенькового шнура. Едва это было сделано, сердитый мужчина шагнул в круг и, вытащив из своего поясного кошеля ошейник, вручил его клерку. Служащий суда, мельком взглянув на переданный ему атрибут, кивнул и поднес его к лицу рабыни, чтобы и она могла рассмотреть то, что ей предстояло носить на горле. Но затем, возможно, решив, что она, в том бедственном и угнетенном состоянии, в котором была, может оказаться не в состоянии прочитать его, сообщил:

— Гравировка на ошейнике гласит: «Я — рабыня Генри из дома Уильяма, из Харфакса».

После этого он вернул ошейник товарищу, которого, судя по его недавнему, излишне гневному заявлению о праве собственности на эту рабыню, должны были звать Генри. И как было указано на ошейнике, он был из дома Уильяма из Харфакса. Кроме того, как этим утром сообщил помощник претора, он являлся самым молодым и наименее влиятельным членом этого дома.

Генри, встав за спиной бывшей Леди Констанции, немного выше ошейника хранения приложил к ее шее рабский ошейник. Надо заметить, что сделал он это довольно грубо и наверное болезненно для девушки. Это был ошейник самого распространенного в северном полушарии Гора вида, плотно прилегающий к горлу женщины. И я, и Фина, и все остальные из моих подруг носили именно такие ошейники. Можно также упомянуть Дорну, на которой я видела точно такой же, разве что золотой. Полагаю, что большинство кейджер этого города была в подобных аксессуарах. Мужчина еще раз резко дернул ошейник на себя, видимо, давая своей рабыне почувствовать его твердость. Он должен был очень туго обжимать шею девушки, учитывая то, что был надет поверх ворота верхнего платья одежды сокрытия, капюшона и вуали. Генри снова дернул ошейник, и я услышала металлический щелчок сработавшего замка. Это был, как принято говорить: «ясный, окончательный, значимый звук». Его ни с чем не перепутаешь. Девушка никогда не сможет забыть его и того момента, когда ошейник сомкнулся на ее шее. Потом она часто будет слышать этот звук в своих снах и, просыпаясь, касаться горла, убеждаясь в его бескомпромиссном присутствии. Да, он там, на ней. И она не сможет снять его. Ее горло заключено в рабский ошейник, в ошейник ее господина.

В этот момент даже моя рука, непроизвольно, без всякого моего желания, дотронулась до моего собственного ошейника.

Затем, я подняла руку выше, поцеловала кончики пальцев и прижала их к этому стальному кольцу. Честно говоря, я всегда завидовала тем девушкам, что принадлежали частным рабовладельцам. А вот я была собственностью города Трева.

Хозяин подземелий бросил на меня строгий взгляд, и я испуганно вернула руку на место, прижав ладони к бедрам, выпрямила спину и уставилась прямо перед собой. Мои колени были немного расставлены, ровно настолько, чтобы показать, что я была рабыней для удовольствий, но в тоже время достаточно близко, чтобы это не противоречило благопристойности суда претора. Я была уверена, что Тарск предпочтет проигнорировать некоторую неосмотрительность с моей стороны. Никто, за исключением разве что, неудовлетворенной свободной женщины, не стал бы осуждать или наказывать, девушку за то, что она любит свой ошейник. Так что я была спокойна. Меня не станут наказывать за нарушенную позицию.

Затем мы, он и я, тюремный надзиратель и одна из его подземных рабынь, снова уделили все внимание происходящему в зале.

Теперь на рабыне было два ошейника, ошейник хранения внизу и ошейник идентификации, посредством которого она может быть опознана, как имущество определенного человека, над ним. Но это не продлилось долго, и как только ошейник идентификации занял свое законное месте, клерк снял с рабыни лишний ошейник. Не было даже короткого мгновения, в течение которого на невольнице не было, по крайней мере, одного ошейника. Стоило клерку закончить со своей обязанностью, Генри тут же поправил свой ошейник на шее бывшей Леди Констанции, придавив его вниз и развернув замком назад.

Мужчина оценил, как ошейник сидит на его собственности, а затем, сделав шаг назад, сказал:

— Ты можешь повернуться, но голову не поднимать.

Как только девушка покорно выполнила его требование, он вернулся к краю алого круга, с нашей его стороны. Теперь она снова стояла в центре, практически там же и так же как прежде, за исключением, конечно, того, что уже носила не временный ошейник, а рабский ошейник ее владельца.

— Ты безымянная шлюха, — презрительно бросил Генри, не смеющей поднять головы девушке. — Никчемная рабыня!

Признаться, я не могла взять в толк, откуда в нем такая ярость. Он стоял лицом к ней и спиной к нам с надзирателем.

— На колени! — рявкнул он. — И не вздумай поднять голову.

Бывшая Леди Констанция тут же упала перед ним на колени.

— Возможно, рабыня вспомнит, — наконец заговорил он, — ту, кто некогда была Леди Констанцией из Беснита, хозяйкой богатого дома, обманувшей дом Уильяма из Харфакса. Она много сделала для того чтобы дом Уильяма, понес потери, как в финансах, так и, что еще важнее, в репутации. Из-за нее на имя, которое уважалось в течение нескольких поколений в дюжине городов, легло пятно позора. У нее почти получилось довести дом Уильяма до банкротства. Но наш дом оказался прочнее, чем думали многие. Он пережил трудные времена, восстановил свои финансы и смыл пятно со своей репутации. В действительности, теперь он стал самым богатым из торговых домов Харфакса. Но во времена нависшей над нами опасности, нашего позора, наших жертв, мы, конечно же, не забывали имени Констанции из Беснита. Но, знай, что даже теперь, когда наша удача снова с нами, и даже более того, наше имя снова засияло в дюжине городов как никогда прежде, когда мы стали первым среди домов Харфакса, мы все еще помним это имя. Нет, мы ни разу не забыли имени Констанции из Беснита. Мы слишком хорошо запомнили это имя. И о чудо, мы узнаем, что Леди Констанция, соблазненная как глупая вуло, попала в ловушку из-за собственной жадности и теперь стала призом захватчиков, доставленным в Трев, где и сидит в ожидании выкупа. Но вот вопрос, будут ли ее братцы платить за нее выкуп? Мы были уверены, что не будут. Так оно и произошло! И какая же судьба должна была ожидать ее? Если ее просто не скормят слинам, то остается только одно. О, какое горе, какая несчастная судьба! Ошейник! Ну, Ты, конечно, можешь себе представить наше нежелание видеть такую прекрасную леди, к тому же, настолько особенную для нас, просто выставленной на торги неизвестно где и проданной неизвестно кому. Нет, нам показалось, что для всех будет лучше, если мы спасем ее от такой незавидной судьбы. В конце концов, разве она не была уважаемым членом нашей касты? И таким образом, мы приняли решение, раз уж ее братья не собираются этого делать, то мы в качестве акта кастовой солидарности и благосклонности, заплатим за нее выкуп сами. А выкуп за нее был назначен немаленький, уж можешь мне поверить. Ты можешь спросить, не стоило ли пождать, пока ее не поработят, а затем предложить за нее цену на аукционе? Нет, конечно нет! А что если ее не станут порабощать. Что, если она просто пойдет на корм слинам? Правда, в этот вариант мы сами не очень-то верили, все же до нас доходили слухи, что ее тело нельзя посчитать безынтересным, а потому, мы склонялись к мысли, что и похитители могли бы счесть целесообразным, оставить ее в живых для ошейника. Однако откуда нам знать, где ее будут продавать? Да даже если бы мы смогли и успели получить такую информацию, аукцион — это такое непредсказуемое дело. Могли ли мы быть уверены, в том что сможем перебить все предложения? А что если найдутся другие, кто по подобным причинам, из-за подобных же обид, может столь же рьяно как и мы стремиться заполучить ее? А вдруг она не доживет до торгов, если, например, в доме работорговца покажет себя с такой стороны, что ее просто забьют насмерть, даже не успев довести до сцены аукциона? Но думаю, что куда больше этих опасений на наше решение повлияло то удовольствие, удовлетворение, которое чувствовать каждый в нашем доме от того, что мы оказались бы твоими фактическими спасителями. Думаю, что Ты можешь понять всю красоту и тонкость этого момента. Таким образом, она попала бы в наши руки свободной женщиной. И что же тогда должно было бы быть сделано с ней? Как Ты помнишь, мы опасались того, что она могла бы оказаться порабощенной, но основное наше беспокойство состояло в том, что она могла быть порабощена желанием и действием кого-то другого, а не нашей волей и решением, не желанием и действием дома Уильяма из Харфакса. Впрочем, все наши опасения оказались необоснованными. Теперь она порабощена именно нашим желанием и нашей волей, нашим, дома Уильяма из Харфакса. И теперь она является именно моей рабыней. Моей, пятого сына и наименее влиятельного человека среди всех остальных членов нашего дома. Надеюсь, Ты понимаешь значение этого, как, я уверен, понимаешь и то, что теперь Ты самая низкая рабыня в доме. Но Ты не бойся. Ты все же будешь представлена первому в нашем доме. Клятва была дана именно с этой целью. На самом деле, я прибыл в Трев в соответствии с условиями этой клятвы, чтобы доставить тебя в Харфакс. Это именно мне по договору, повезло бросить тебя, уже как мою заклейменную рабыню, нагую и в цепях, к ногам того, кто является первым в нашем доме, к ногам старшего Уильяма, моего отца.

Голова рабыни опустилась еще ниже.

— И Ты хорошо послужишь в нашем доме, уж можешь мне поверить! — заявил Генри Уильям. — Ты будешь трудиться долго и упорно, тебя ожидают самые низкие и самые рабские из работ. Я буду держать тебя под самой строгой из всех возможных дисциплин. Думаю, будет забавно, показывать тебя нашим гостям и описывать твои похождения, в то время как Ты будешь прислуживать за нашей трапезой. А потом мы можем сделать так, чтобы Ты сопровождала наших гостей в их комнаты, помогать им, удовлетворять их потребности, ухаживать за ними, стелить им постель, омывать их, а позже, естественно, занять свое место у рабского кольца, в качестве символа гостеприимства дома Уильяма.

За все время его монолога девушка так и не осмелилась поднять головы.

— Да, — вдруг со злостью выкрикнул Генри, — Ты будешь служить хорошо в нашем доме! А вот это поможет тебе не забывать о том, кем Ты была, и что Ты делала. Я назову тебя так, чтобы у тебя не было возможности не вспоминать об этом. Головой в пол!

Бывшая Леди Констанция, стоявшая на коленях, одетая в верхнее платье одежд сокрытия, в капюшоне и вуали, изогнулась в три погибели и ткнулась лбом в пол. Ее маленькие руки, со скрещенными и связанными запястьями, высоко поднялись над ее спиной.

— Я называю тебя «Констанция»! — зло провозгласил мужчина.

Итак, рабыню теперь звали «Констанция».

В этом момент клерк быстро записал что-то у тех бумагах, что лежали на его столе.

— Можешь выпрямиться, но не смей поднимать головы, рабыня, — приказал сердитый Генри, дома Уильяма, в Харфаксе.

Рабыня, которая теперь была Констанцией, повиновалась немедленно.

Клерк тем временем сворачивал бумаги, формируя из них длинный, узкий свиток, каким он был изначально. Закончив, он перевязывал получившийся рулон, сине-желтой ленточкой и, пройдя через алый круг мимо стоящей на коленях рабыни, вручил бумаги Генри. Тот взял их и, как и прежде поступил с копиями судебных решений, сунул их за пазуху. Эти, последние бумаги, несомненно, были рабскими документами его кейджеры. Где-то, в этом я не сомневалась, лежали подобные бумаги и на меня саму. Последняя запись в бумагах, сделанная клерком, не могла быть ничем иным, кроме первого имени рабыни, и даты вступления в силу этого имени. Впоследствии, как это часто бывает, таковое может быть изменено по желанию владельца. Последующие имена, конечно, могут быть вписаны в бумаги, вместе с датами наименования, а могут и не вноситься. Разные владельцы, к примеру, могут часто менять клички своих рабынь. Синий и желтый — цвета касты или подкасты, это рассматривают в зависимости от обстоятельств, Работорговцев. Некоторые, как уже было отмечено ранее, расценивают Работорговцев как касту, независимую от Торговцев, другие относятся к ней, как к подкасте Торговцев. Цвета собственно касты Торговцев — белый и желтый. Само собой члены касты не всегда ходят в одежде кастовых цветов. Например, писец обычно носит свой синий цвет на работе, но далеко не всегда на досуге. Гореане вообще не чужды цвету и стилю в их одеждах. Они весьма трепетно относятся к своей внешности и, часто озабочены тем, чтобы выглядеть как можно лучше. Конечно, далеко не всегда документы рабыни завязывают сине-желтой лентой. В бытность мою в загонах, мне приходилось видеть копии, которые хранились в простых папках или конвертах. Некоторые были просто сшиты вместе.

— Теперь я хотел бы, чтобы нас с моей рабыней оставили одних, — сказал Генри.

— Наше участие в данном деле закончено, — пожал плечами клерк. — У нас хватает других вопросов, которым следует уделить внимание, в том числе и тех, которые должны быть решены немедленно.

— Это не займет у меня много времени, — пообещал Генри.

— Желаю вам всего хорошего, — попрощался клерк.

— И вам всего хорошего, — кивнул Генри.

Повернувшись, клерк, сопровождаемый двумя стражниками, вышел из зала суда через боковую дверь.

А вот мы с хозяином подземелий остались стоять в тени. Уверена, что мужчина знал о нашем присутствии в зале, но, похоже, его это нисколько не волновало. Двое охранников из подземелий, пришедшие вместе с нами, вышли, воспользовавшись главным выходом.

— Я ненавижу тебя! — зло бросил мужчина коленопреклоненной рабыне.

Его слова заставили ее заметно задрожать и опустить голову еще ниже.

— О-о! — сердито протянул он. — Дело даже не просто в том, что Ты когда-то была ненавистной Леди Констанцией их Беснита! Какое значение имеет эта застарелая, поутихшая с годами ненависть? Ты теперь в нашем ошейнике. Ты теперь под нашей плетью. Пусть дом удовлетворится тем, чем Ты стала, и во что тебя превратят в будущем. Мой личный счет к тебе с недавних пор намного глубже, чем обычное наказание за мошенничество, которым Ты чуть не поставила нашу семью на грань полного краха. Нет, не смей поднимать голову, ненавистная рабыня!

Констанция уже было начавшая поднимать голову, тут же вернула ее на место.

— Ты даже представить себе не можешь, той ненависти, какую Ты разожгла во мне проклятая клейменая шлюха! — заорал он на рабыню.

Та, внезапно, прохныкала дважды.

— Ага, — воскликнул Генри, — так тебе уже преподали сигналы кляпа! Превосходно!

Честно говоря, я никак не могла понять его ярости.

— Дважды Ты навредила дому Уильяма, — прорычал мужчина, — первый раз всему дому сразу, и во второй, через меня, одного из представителей этого дома.

Неожиданно он прыгнул к девушке и, в ярости, сбил ее ногой на пол.

— Не смей даже думать о том, чтобы поднять на меня свои глаза! — закричал мужчина на Констанцию.

Конечно, рабыня, пораженная такой яростью, не осмелилась ослушаться. И я бы не стала осуждать ее за это. Даже я была в ужасе от его гнева.

— Проклятая честь! — внезапно выкрикнул Генри, запрокинув голову и подняв вверх сжатые кулаки.

Я застыла на месте, от удивления открыв рот. У меня словно молния сверкнула в голове, осветив все что я видела и слышала, но никак не могла связать в единое полотно происходившего на моих глазах. Он все время находился спиной ко мне. Я решила, что никогда прежде не слышала этот голос. И вот теперь меня осенило. Слышала! Просто он всегда был спокоен, не переполнен клокочущей ненавистью. Он был спокоен, порой насмешлив, иногда мог разразиться безапелляционной командой, но никогда я не слышала его вибрирующим от гнева, хрипящим от ярости. Но теперь я была уверена, что узнала его. Прежде, это было, как тихий шепот на задворках осознания, на грани распознавания. А теперь это была уверенность. Кроме того, в этот момент мне стало ясно и то, что рабыня, намного ближе, чем я, знавшая этот голос, если, конечно, это действительно был голос того, о ком я подумала, должна была заметить, или заподозрить, или начать лелеять надежду о личности ее господина задолго до того, как эта догадка осенила меня. Впрочем, я не исключала и того, что даже она могла не быть до конца уверенной в этом вопросе, поскольку голос был искажен неописуемым гневом. И, в конце концов, мало ли в этом мире похожих голосов? Он по-прежнему не давал Констанции разрешения смотреть ему в лицо. Ей было отказано в этом. Так что пока она не могла быть абсолютно уверена в справедливости своих догадок и надежд. Напомню, что даже я до сих пор не видела его лица.

— Какую же рану Ты нанесла мне в этот раз! — с ненавистью прокричал молодой человек. — Это именно из-за тебя я потерял самую изящную, прекрасную и желанную рабыню во всем мире, женщину, которую я полюбил по-настоящему! Да, здесь в этом гнезде тарнов, я нашел свою любимую рабыню. Но я должен заниматься делами семьи! Я должен был выкупить шлюху, Констанцию из Беснита! И мне пришлось подписать кредитные письма передав их Треву, чтобы выкупить ее, вместо того, чтобы использовать их, чтобы заполучить ту, кто для меня важнее всех другие. Проклятая честь! Это из-за нее я должен был забыть о любви. Если бы не честь, я позволил бы тебе сгинуть в каких-нибудь загонах или сидеть на цепи первого попавшегося мужчины. Не будь чести, и я рискнул бы жизнью, спрятавшись в этом городе, но нашел бы ее и, так или иначе, добился бы того, что она стала бы моей! Если бы не честь, я нашел бы свою любовь, и улетел бы с ней! Вставай на колени шлюха, голову вниз!

Констанция, извиваясь всем телом, с трудом снова поднялась на колени.

— Нам надо уходить, — бросил Генри. — У клерка сегодня еще много дел.

Затем мужчина обошел вокруг рабыни, рассматривая ее коленопреклоненную фигуру, и, присев позади нее, положил руку на ее лодыжку. Видимо, скорее от неожиданности, чем от страха, девушка дернулась и попыталась потянуть ногу, но Генри удержал ее.

— Боишься прикосновения мужчины? — с усмешкой спросил он. — Тебе придется привыкать к этому, моя дорогая. Твоей лодыжке не больно. И она у тебя такая же аккуратная, как у нее. Несомненно, она хорошо будет смотреться в кандалах.

Потом он подвинул руку немного дальше под ее одежду, проведя ей по внутренней поверхности бедра девушки. Она дернулась, на мгновение запрокидывая голову, но затем, столь же быстро опустила ее в прежнее положение.

— Ты привыкнешь к этому, — заверил он Констанцию, вставая на ноги. — Твое тело, если верить слухам, может оказаться небезынтересным. Но Ты никогда не сможешь сравниться с ней. Вы слишком разные. В лучшем случае Ты могла бы быть на ее фоне, как Луна перед Солнцем. После знакомства с ней Ты всегда будешь для меня ничем.

Он снова вернулся на прежнее место перед ней.

— Ты хочешь что-то сказать? — осведомился молодой человек.

Констанция проскулила один раз. Сколько отчаяния было в этом звуке! Через некоторое время, не дождавшись реакции Генри, она повторила свою попытку, даже отчаяннее, чем в первый раз, а через мгновение, она начала пытаться говорить, издавая тихие, неразборчивые и совершенно бесполезные звуки, приглушенные кляпом.

— Но Ты же видишь, — усмехнулся мужчина, — что не можешь говорить. Разве тебе не сообщили, что твои слова, независимо от того насколько жалобны они будут, окажутся бесполезными? Вопрос решен окончательно и бесповоротно. На тебе клеймо, рабское клеймо, вероломная Ты, бесчестная, порочная, лживая шлюха! Да, наконец-то, спустя столько времени, тебя заклеймили! Наконец-то тебя заклеймили! Превосходно! Это сделано! Рабская отметина теперь на тебе! В твоем теле! Она было глубоко впечатана в твою плоть раскаленным железом, понимай это, шлюха! И теперь носи законное шейное украшение, но не ожерелье, моя дорогая, а рабский ошейник! И он заперт на тебе, и Ты не сможешь избавиться от него. И это — мой ошейник! Это — ошейник, который всегда будет на тебе, шлюха! Ты теперь имущество! Мое имущество! Ты — теперь кейджера! Кейджера! Ты моя дорогая, моя сладкая маленькая вещь, Ты — моя кейджера! Ага, Ты хочешь что-то сказать? А разве тебя не предупредили? Тебе не сказали, что твои слова не интересны мужчинам из дома Уильяма. Почему мы должны выслушивать просьбы и лепет рабыни? Мы не хотим слышать этого. Возможно, позже тебе разрешат говорить, но тебя будут пороть плетью, каждый раз, когда мы будем недовольны твоими словами.

Генри снова обошел вокруг нее, на этот раз, встав не точно перед ней, а немного левее.

— Держи голову вниз, — в очередной раз предупредил он ее.

Рабыня, стоя перед ним на колени, потянула руки связанные пеньковым шнуром.

— Ты что, правда, думаешь, что сможешь освободиться? — поинтересовался Генри.

Констанция сразу прекратила свои бесполезные попытки, опустив голову еще ниже, и проскулила два раза.

— Возможно, тебе было бы интересно узнать, — продолжил он, — моя бывшая высокородная, богатая леди, что-нибудь про свою соперницу, ту кто для меня в тысячу раз дороже тебя, несмотря на то, что она одна из самых низких здесь рабынь, а возможно, даже среди самых презираемых, поскольку чаще всего я видел ее только в ошейнике и драных тряпках, и лишь однажды в простой тунике. Ее зовут, хотя это и не имеет особого значения, Тута.

Рабыня начала неудержимо дрожать.

— Эй, что с тобой? — озадаченно спросил ее хозяин.

Казалась, Констанцию охватила дикое возбуждение. Она тянула и дергала руками, пытаясь вытащить кисти из стягивавших их веревочных пут. Ее попытка была столь же отчаянной, сколь и бесполезной. Она пыталась что-то говорить, но из-под кляпа вылетало только неразборчивое мычание.

Я сама прянула назад. То, чего я боялась, и на что надеялась, произошло!

Генри озадаченно рассматривал свою рабыню, уже замершую, поняв бесполезность своих попыток, и теперь спокойно стоящую перед ним на коленях, низко опустив голову.

— Не понял, — сказал он.

Девушка жалобно проскулила, в отчаянии пытаясь, подать ему сигнал.

— Что это с тобой? — осведомился молодой человек. — Несомненно, она хочет попросить о чем-то. Но этим она только навредит себе. Не стоит тебе ожидать даже минимальной крупицы доброты или сочувствия в нашем доме.

Констанция дернулась как от удара.

— Возможно, она хочет поднять голову, — предположил мужчина.

Она издала жалобное однократное поскуливание.

— Как быстро она захотела применить рабские хитрости! — заметил Генри, снова начиная раздражаться, заставив свою рабыню захныкать от отчаяния. — Ах да, я слышал сплетни в том, что Леди Констанция из Беснита, возможно, скрывала под своими одеждами рабские формы. Кто бы мог подумать? И как это подобающе! И как удачно для нее! Возможно, если она научится хорошо унижаться, ее будут реже наказывать! Может, она теперь жаждет показать свои прелести, в надежде заслужить с их помощью некоторого послабления? Ты, правда, думаешь, что меня так легко отвлечь, так легко поколебать, дорогая Ты моя малышка, что меня можно запросто обольстить соблазнительными контурами умоляющей рабыни? Впрочем, за это можешь не волноваться, поскольку у меня есть твердое намерение часто и вдумчиво использовать их для своего удовольствия. Но они никогда не смогут сравниться с контурами той, кого я люблю! Независимо от того, насколько соблазнительными и волнующими, могли бы оказаться формы твоего вероломного, презренного тела, но на фоне ее золота, Ты никогда не сможешь стать дороже бессмысленного медного бит-тарска!

Тело рабыни снова затряслось, и это была лихорадка переполнявших ее эмоций.

— Смотри-ка, — презрительно скривился Генри. — Как быстро она учится! Никаких сомнений, она умна! О-о да-а, она очень умна, вот только теперь для ее ума будет другой объект приложения, уже не поиск богатства и власти, а задача доставить удовольствие хозяину! Ее только успели заклеймить и надеть ошейник, как она уже надеется поколебать меня своими жалкими потугами, жалобной мольбой и рабской дрожью, но ее хитрости ничем ей не помогут!

Я ясно видела, что рабыня отчаянно хочет поднять голову, но не осмеливается это сделать. Как хорошо, что я пошла на уступку, в ответ на оттаянные просьбы Леди Констанции, и успела передать ей некоторые зачатки тех знаний, которые преподают рабыням в домах работорговцев. И как замечательно оказалось то, что она сама страстно желала научиться всему этому, лишь бы суметь понравиться некому гостю Трева. И она оказалась способной ученицей. Конечно, я показала ей далеко все, что знала, а только несколько приемов. В конце концов, тогда она еще была свободной женщиной. Но я попыталась сделать особый упор на психологических моментах этих вопросов, из которых, в некотором смысле, вытекает все остальное. «Важно ваше внутреннее состояние, — говорила я своей подопечной, — ваш ум, ваши эмоции и желания». «В неволе расцветает, прежде всего, ваше сердце и ваша любовь» — объясняла я ей. Я рассказывала девушке о природе и ее непреложных законах, о здоровье, о доминировании и подчинении. Я обращала ее внимание на множество способов и методов демонстрации уважения на поведенческом уровне, среди которых и такие простые, как стоять на коленях и склонять голову. «Будьте покорны и женственны», — учила я девушку. «То есть быть рабыней», — уточняла Леди Констанция. «Да, — соглашалась я, — будьте рабыней». Другим вопросом, которому я уделяла внимание, было умение слушать. Прежде всего, это было связано с тем, что она была свободной женщиной. Будь она рабыней, и мне не требовалось бы заострять на этом внимание. Рабыня уже в ошейнике, так что за невнимательность ее ждет плеть. Кроме того, для нее чрезвычайно важно слушать господина, ведь он — ее хозяин. «Не только мы хотим быть услышанными, — улыбаясь, говорила я девушке, — но и мужчины тоже, и даже в большей степени». И хотя я не рассказывала ей этого, но, обычно, вне вопросов простого благоразумия, рабыня сама хочет слушать. Большинство невольниц рано или поздно могут стать любящими рабынями, а для любящей рабыни это ни с чем не сравнимое счастье — разговор с господином. В конце концов, кто может быть для нее важнее, чем ее владелец? Мы хотим, чтобы Господин был добр к нам и любил нас, но при этом не переставал держать нас под строгой и безупречной дисциплиной, даже под угрозой плети. Просто мы сами хотим быть уверенными, что нет никакой ошибки в том, что мы — рабыни, полностью и бескомпромиссно, мы не хотим иметь каких-либо сомнений в том, кому мы принадлежим. И именно ради этого мы живем. И именно поэтому мы с таким волнением и вниманием, удовольствием и любовью, слушаем своего владельца. И, конечно, раз уж мы — всего лишь рабыни, по сути, домашние животные, мы просто благодарны им за то, что они разговаривают с нами. Кроме того, зачастую рабыне не остается ничего другого, кроме как слушать, поскольку ей редко разрешают говорить, если она предварительно не спросила разрешения на это, а ведь его дают далеко не всегда. Будучи объектом такого запрета, мы — еще больше узнаем о подлинности и суровости нашей неволи. Немногое может дать нам понять, что мы — рабыни, что мы — животные и товар, лучше, чем то, что мы не можем говорить без разрешения.

— А может, Ты думаешь, что меня можно смутить жалобным взглядом? — поинтересовался мужчина.

Констанция снова издала череду тихих хныкающих звуков, явно прося о снисхождении.

— Ты хотела бы посмотреть на меня? — уточнил он.

Девушка простонала один раз, печально и безнадежно.

— Мы должны оставить город до заката, — сообщил ей Генри.

Она снова умоляюще захныкала.

— Подозреваю, что тебе любопытно увидеть, кому Ты принадлежишь, — усмехнулся молодой человек.

Конечно, Констанция издала одиночное мычание.

— Полагаю, что все равно, рано или поздно, тебе придется разрешить посмотреть на мое лицо, — заметил ее хозяин.

Рабыня снова издала одно тихое хныканье.

— Ты просишь разрешения поднять голову? — спросил Генри.

Одно радостное мычание.

— Не разрешено, — сообщил он.

Горестный стон стоящей на коленях девушки.

— Только по моему желанию и по моей команде, Ты сможешь поднять свою голову, — объяснил мужчина, и тут же приказал: — Подними голову!

Констанция едва услышав команду, тут же подняла голову, дикими глазами уставившись на него.

— Что за каторга меня ожидает! — воскликнул молодой человек. — Твои глаза! Они так похожи на ее. Теперь они будут постоянно напоминать мне о ней!

Уже в следующий момент девушка зарыдала и без всякого разрешения бросилась на живот перед ним, снова и снова прижимаясь своим заткнутым и завязанным ртом к сандалиям мужчины.

— Кажется, шлюха поняла, в какой опасности она оказалась, — проворчал тот, глядя с высоты своего роста на изображающую поцелуи Констанцию. — Значит, у той, кто был гордой Леди Констанцией уже, имеется некоторое понимание ее нового положения.

Рыдания сотрясали фигуру распростертую у его ног, но я думаю, что это были рыданиям радости. Хотя, конечно, Генри этого знать не мог, и просто сердито отпихнул ее от себя ногой.

— Ужас! — вздохнул он. — У нее такие же глаза, как у моей любимой рабыни!

Констанция замерла, лежа на боку, и не отрывая от него, своих умоляющих глаз. Платье, которое ей оставили, немного задралось, и теперь открывало ее ноги выше коленей. Как я и предположила, под платьем на ней ничего не было.

— Ага, вижу, что Ты можешь возбудить желание мужчины, Констанция, — угрожающе прорычал молодой человек, и в голосе его снова заклокотала ярость.

Он присел около нее, схватил и, рывком поставив на колени, пристально посмотрел в ее глаза.

— Да, совсем такие же, — проговорил Генри. — Не удивлюсь, если твои волосы окажутся столь же темными, как у нее.

Последнюю фразу он сказал совсем тихо. Его голос почти сорвался.

— Быть может, — пожал мужчина плечами, — твои глаза, твои волосы, если они темные, по настоящему темные, как у нее, напомнят мне о моей любви, дав тебе, ненавистной шлюхе, мягкое отношение, которое Ты не смогла бы получить никакими другими средствами. Возможно, время от времени я начну кормить тебя кусочками со своего стола. А может наоборот, временами буду браться за плеть, и наказывать за то, что Ты напоминаешь мне о ней.

Затем он сердито тряхнул головой и вскочил на ноги.

— Да! — внезапно в ярости закричал Генри. — У тебя не выйдет заставить меня проявить слабость! И я не буду слабым! Я не буду нерешительным! Ты была врагом нашего дома, а теперь стала моей рабыней! Никакой мягкости к тебе, ненавистная шлюха! Никакой снисходительности к новой рабыне Констанции! Я должен был бы поставить тебя в позу прямо здесь, на полу зала суда, и сразу использовать для своего удовольствия, тем способом, которого Ты заслуживаешь, безжалостно и властно!

Однако схватив девушку за плечи, он, вместо того, чтобы согнуть ее, уткнув головой в пол, наоборот, яростно вздернул на ноги. Затем Генри вытащил из своего поясного кошеля поводок и закрепил на ее шее.

— Мы должны идти на посадочную площадку, — раздраженно сказал он. — Что это Ты подошла так близко ко мне? Чего Ты на меня уставилась? И почему плачешь? Впрочем, твои глаза и должны быть заполнены слезами страха и страдания!

Генри отвернулся, и рабыня торопливо шагнула вплотную к нему, спеша занять положение следования на поводке. Молодой человек обернулся и удивленно посмотрел на нее.

— Ты не собираешься натягивать поводок? — поинтересовался он. — Тебе не потребуется пощечина, чтобы напомнить о том, что Ты — взятая на поводок рабыня?

Констанция тут же мотнула головой, и мне показалось, что она счастлива. Генри занес руку словно собираясь ударить ее, но затем, не скрывая своего раздражения, опустил ее.

— Не стоит вставать так близко ко мне, — заметил он. — Ты что, не понимаешь, что достаточно мгновения и крохи моего желания, чтобы бросить тебя на пол, и использовать для моего удовольствия? Или Ты думаешь, что я могу не почувствовать твоей близости?

Девушка, не получив никакой команды, так и осталась стоять на том же месте, вплотную к нему. Она только покорно, как его рабыня, опустила голову.

— О, да, — протянул молодой человек, — нисколько не сомневаюсь, что Ты сможешь доказать, что представляешь интерес в постели, и нашим друзьям, и нашим гостям, и нашим деловым партнерам также.

Услышав эти слова, Констанция отпрянула и съежилась.

— Конечно, Ты понимаешь, моя дорогая Констанция, — усмехнулся Генри, — что Ты — теперь рабыня

Она снова подняла голову и умоляюще посмотрела на него.

— И действительно, — сердито хмыкнул он, — в чем смысл этих атрибутов свободной женщины, что на тебе надеты? Это платье, этот капюшон, эта вуаль? Разве они не дерзость на том, кем Ты стала? Разве они не оказывают тебе честь, которой Ты не заслуживаешь? Думаю, Ты понимаешь, что больше не наделена правом на достоинство ношения такого.

Генри отпустил поводок, и его цепочка упала на тело девушки, свисая с шеи. Он взял в руки края ее капюшона.

— Конечно, предполагалось, что Ты будешь раздета в Харфаксе, — сказал мужчина, — но, с другой стороны, не вижу особого смысла, так надолго откладывать эту маленькую деталь, оказывающую столь благотворное влияние на женщину.

Пальцы его рук, сомкнувшиеся на капюшоне, напряглись.

— Неужели Ты не попробуешь отступить, и не будешь умолять меня не делать этого? — полюбопытствовал он, но Констанция стояла не шевелясь и не поднимая головы.

— Какое странное влияние Ты оказываешь на меня, — задумчиво проговорил Генри. — Несомненно, это из-за нее, той, кого Ты мне напоминаешь. Но я смогу проигнорировать это. Это только закалит меня. Я помню, что когда-то Ты была Леди Констанцией из Беснита. Так что Ты, новая рабыня, быстро сможешь изучить то, что значит принадлежать! Так пусть об этом рассказывают на ярмарках, пусть об этом упомянут в летописи Торговцев, что та, кто однажды была гордой Леди Констанцией из Беснита, кто обманула и почти довела до разорения дом Уильяма из Харфакса, была проведена по улицам Трева на поводке, голой и связанной, новой рабыней Генри Уильяма, самого младшего в том доме!

И он сдернул капюшон с головы девушки. Конечно, теперь можно было немного лучше угадать форму ее головы и горла, но на этом и все. Цвет ее волос, как и особенности лица, за исключением узкой полоски вокруг глаз рассмотреть не представлялось возможным. Вуаль была обмотана вокруг головы так, что оставляла открытыми только глаза и кусочек переносицы. Просто Леди Констанция еще в бытность свободной женщиной, предпочитала именно такие, длинные вуали, которые наматываются на голову, а не прикалываются к капюшону булавками, свободно свисая вниз. Нет, сейчас она, конечно, была более открыта, чем прежде, и даже можно было бы определить форму ее головы, но не более того.

Видимо, Генри не слишком удовлетворил полученный результат, и он перебросив свисавшую с шеи рабыни цепочку, перебросил ее через левое плечо девушки за спину и сгреб в кулаки ворот одежды под ошейником.

Констанция заметно задрожала и подняла на него свои глаза.

Резким злым рывком вниз и в сторону мужчина разорвал платье почти донизу, сбросив его с плеч своей рабыни. И в то же мгновение ошарашено замер, словно от страха или изумления, не в силах оторвать глаз от стоящей перед ним стройной и прекрасной фигуры. Разорванное платье теперь повисло за ее спиной, не упав на пол только потому, что застряло на ее связанных запястьях. Действительно, под платьем она была совершенно нагой.

— Ай-и! — только и смог выдохнуть он, а потом не без восхищения добавил: — Ошейник действительно был предназначен для тебя!

После его слов Констанция выпрямилась еще немного. Что и говорить, ее формы и вправду были рабски изящны и настолько же соблазнительны.

— Ты красива, — вынужден был признать Генри. — В действительности, Ты даже рабски красива! Ты ни дня не должна была прожить свободной женщиной! Каким абсурдом было то, что тебе позволили быть на свободе! Чудовищная ошибка! Твое тело просто рождено для ошейника! Оно незавершенно без него!

Не издавая ни малейшего звука, рабыня неподвижно стояла перед ним, тщательно исследующим и осматривающим ее тело.

— Со сцены торгов Ты бы ушла по самой высокой цене, — признал молодой человек, но затем угрожающе добавил: — Но Ты не продаешься.

Констанция чуть-чуть приподняла голову, подставляя свое скрытое под вуалью лицо, словно предлагая ему сорвать эту вуаль, которую сама она удалить была не в состоянии.

— О, Ты можешь плакаться, просить, вставать на колени, унижаться и умолять продать тебя кому угодно лишь бы он не был из дома Уильяма из Харфакса, всего за бит-тарск любому мужчине, для любой надобности, но Ты не продаешься! — отрезал Генри. — Мы слишком долго ждали возможности заполучить тебя в наши цепи. И у нас есть планы, касающиеся тебя, рабыня!

Девушка снова заскулила, безуспешно борясь с кляпом, но так и не смогла выдавить из себя ни одного членораздельного слова. Этот кляп вставлял в ее рот гореанин.

— Если пожелаешь, — усмехнулся он, — Ты можешь даже попросить, чтобы тебя сделали девкой тарскопаса, отдали в собственность золотарю, продали в компанию занимающуюся чисткой стойл тарларионов, бесполезно. Ты предназначена только для тех, кого Ты обманула, для дома тех кого Ты посмела оскорбить, для дома твоих самых страшных врагов! Теперь Ты наша, и останешься нашей полностью, даже если Убар решит предложить за тебя цену! Ну а теперь давай посмотрим, насколько хорошее клеймо получилось у прежней Леди Констанции.

Тело девушки вздрогнуло, словно в последний момент ее охватила дикая застенчивость. Все же она еще очень недолго была рабыней. Ей еще придется научиться бесстыдно демонстрировать свое клеймо, пока что такое свежее на ее теле, вниманию ее владельца. А сам Генри пока его даже не видел. Сочтет ли он его приемлемым? Заслужит ли оно его одобрение?

Констанцию трясло словно в лихорадке. Ей оставалось только надеяться, что ее господин посчитает клеймо удовлетворительным. Казалось, что она едва могла шевелиться.

— Повернись ко мне левым боком, рабыня, — подсказал ей Генри.

Девушка покорно повернулась вполоборота.

— Ах! — внезапно восхищенно выдохнул он. — Да, Да!

Рабыня издала благодарное поскуливание. Было заметно, какое облегчение она испытала.

— Да, — кивнул мужчина, — отлично выжгли. Четкая и чистая отметина получилась. Ни с чем не перепутаешь. И, конечно, это обычное клеймо кейджеры! Превосходно и великолепно тебе подходит! Бывшая Леди Констанция из Беснита заклеймена как обычная рабыня! Замечательно!

Обычное клеймо кейджеры, которое выжгли и мне самой, действительно прекрасно выглядит. Конечно, это, может быть, наиболее распространенное на Горе рабское клеймо, но это ничуть не делает его менее красивым. Честно говоря, я подозреваю, что оно и стало самым распространенным потому, что это является самым красивым, или, точнее, одним из самых красивых клейм. Точно так же, как эти грубые животные из желания видеть нас привлекательными, разрешают нам только ту одежду, одеваясь в которую мы доставляем им удовольствие, точно так же, они клеймят нас, чтобы усилить нашу красоту. Клеймо, небольшое и привлекательное, но немаловажное в своем значении, заметно усиливает красоту женщины, как с точки зрения эстетики, так и с точки зрения знания того, что отмеченная им женщина — рабыня, таким образом, исподволь намекая, а порой и прямо указывая на то удовольствие и радость, которые можно получить от нее. Наиболее распространенным местом для постановки клейма является левое бедро, чуть ниже ягодицы. То же самое место обычно используется для клеймения и множества других видов домашних животных, верра, тарсков, босков и прочих. Иногда мальчики балуются тем, что внезапно подскочив к рабыне на улице или рынке, и задирают подол ее туники, чтобы определить вид клейма, и, несомненно, порадовать себя мелькнувшим девичьим бедром. Для них это — игра. Вообще-то, поскольку они — свободные люди, им можно было бы просто приказать девушке встать на колени и скомандовать: «Клеймо», и рабыня сама должна будет показать свою рабскую отметину. Но для этого пришлось бы потратить время. Вот и бегает стайка мальчишек по улице и шалит то тут, то там. Это вызывает раздражение свободных женщин, которые не преминут ударить нас после такой детской шалости, как будто мы могли бы как-то повлиять на это! И хотя нам, как рабыням, не разрешают скромность, мы все же остаемся довольно чувствительными к вопросам скромности. В конце концов, одно дело быть обнаженной для своего господина и совсем другое для незнакомцев на улице.

— Теперь, снова повернись ко мне лицом, — потребовал Генри.

Констанция, разумеется, подчинилась, и мужчина протянул руки к ее вуали.

— А сейчас, настала очередь твоего лица, — сказал он. — Мы обнажим каждую его черту и любой, даже самый малейший оттенок его выражения.

Рабыня осталась стоять на прежнем месте, даже не дернувшись, чтобы отступить от него.

— Вероятно, Ты не поняла, — удивился молодой человек. — Твое лицо будет выставлено на всеобщее обозрение, и любой, даже самый последний работник сладов у посадочной площадки, даже самый низкий раб, смогут свободно рассматривать его, столько, сколько ему нравится, и как захочется.

Но она не только не отошла, но нетерпеливо придвинулась еще немного поближе к нему.

— Ты ничего не сможешь спрятать, — еще раз попробовал напугать ее Генри.

В ответ девушка даже приподняла подбородок.

— Ты что, действительно готова к этому? — озадаченно спросил он. — Ты так легко идешь на то, чтобы оказаться с открытым лицом?

Тогда Констанция подняла подбородок еще больше, нетерпеливо глядя не него.

— Странно, — пробормотал мужчина, — Ты не дергаешься, не съеживаешься, не пытаешься убежать, как некоторые, и мне даже нет нужды использовать поводок, чтобы удержать тебя на месте. Вы так быстро поняла тщетность и бессмысленность упорства и неповиновения? Возможно, тебе уже приходилось чувствовать плеть? Или быть может, Ты уже понимаешь, что означают клеймо и ошейник?

Генри потянул вверх ткань, вытаскивая ту часть вуали, что оставалась ниже ошейника.

— Ты можешь себе представить, с каким удовольствием я сейчас обнажу лицо той, кто еще недавно была Леди Констанцией из Беснита, — проговорил молодой человек, начиная медленно разворачивать вуаль. — О, как давно мечтал я о том, как выставлю его на всеобщее обозрение, как сниму с него вуаль и продемонстрирую его всем желающим. Сейчас, еще мгновение, моя дорогая, и твое лицо будет таким же голым, как и все остальное твое тело, как это и подобает твоему новому статусу, рабыня.

— Ай-и-и! — ошеломленно воскликнул Генри, выронив вуаль из рук и, ошарашено уставившись на открывшееся ему зрелище.

Констанция немедленно грохнулась на колени и испуганно замерла.

Присев рядом с ней, мужчина буквально вырвал промокшую тряпку из ее рта и отбросил его в сторону. Едва избавившись от кляпа, девушка, заливаясь слезами, нырнула головой к его ногам и принялась покрывать их поцелуями. Цепочка поводка, закрепленная на ее шее, скатилась с ее спины и пророкотала о каменные плитки пола.

— Я люблю Вас, мой Господин! — вскрикивала она между поцелуями. — Я люблю Вас!

Генри очень бережно поднял девушку, и снова поставил ее на колени, придерживая за плечи.

— Это — какое-то безумие! — закричал он, и в его голосе ясно слышались панические нотки. — Я ничего не понимаю! Ты не можешь быть моей Тутой!

— Я — буду той, кем бы Вы меня не захотели сделать! — сквозь слезы проговорила Констанция.

— Но где же тогда, Леди Констанция из Беснита! — растерянно спросил молодой человек.

— Я была ею, — всхлипнула его рабыня.

— Но Ты — Тута! — указал он.

— Она и была Леди Констанцией из Беснита, — объяснила девушка.

— Тута была рабыней!

— Нет! Она была свободной! Хозяин подземелий, по своей доброте, разрешил ей выходить в город, но только при условии, что она наденет ошейник и рабскую одежду! Поверьте, не было никакой опасности того, что у нее появится возможности убежать!

— Но Тута, носила клеймо на правом бедре! — воскликнул Генри.

— Нет, — улыбнулась Констанция. — Это Вы так подумали. Просто я была в тряпках, которые мне выделили, а они открывали только мое левое бедро, на котором клейма не было. Вот Вы и решили, что была рабыней с клеймом на правом бедре.

Он недоверчиво уставился на свою рабыню.

— Я полагаю, что господин не возражает против того, что его девке пометили левое бедро? — игриво поинтересовалась та.

— Нет, конечно, нет, — мотнул головой Генри. — Я — правша. Мне так удобнее.

— Вот и замечательно, — улыбнулась девушка.

— Ты была Леди Констанцией? — переспросил мужчина, видимо, все еще не до конца веря свалившейся на него информации.

— До этого утра, но всего ан назад перестала ей быть, после того как мне, по требованию дома Уильяма их Харфакса, выжгли клеймо и надели ошейник.

— Но почему Ты не сказала мне, что была свободна? — поинтересовался Генри.

— Все должна были думать, что я рабыня, — объяснила она. — И Вы тоже не говорили мне, кем были!

— Конечно, не говорил, — буркнул молодой человек. — Какой было твое дело, кто я такой и зачем сюда приехал? Я был уверен, что Ты была простой рабыней.

— Да, Господин, — согласилась Констанция, со счастливым выражением на лице.

— Моя Тута! — сказал Генри, словно пробуя имя на вкус, и его лицо засветилось от восторга.

— Нет, меня зовут — Констанция, — поправила его девушка. — Это имя дал мне мой господин!

— Но разве Ты не должна была сказать мне, что была свободна? — просил молодой человек.

— Но ведь Вы тогда могли бы изменить отношение ко мне, — объяснила Констанция. — Разве не перестали бы чувствовать себя со мной свободно, не перестали бы подходить ко мне, и рассматривать меня? А мне хотелось, чтобы Вы подходили ко мне. Хотелось, чтобы Вы касались меня. Я хотела понравиться вам. Я хотела, чтобы Вы относились ко мне не как к той, кем я была в юридическом смысле, не как к свободной женщине, а как к той, кем я была в сердце, к чему я так долго шла, но наконец, стала, как к настоящей женщине, как к той, кто по закону природы принадлежит мужчинам, как к той, кто по всем человеческим законам, является рабыней мужчины.

— Но именно так я к тебе и относился, — заметил Генри.

— И это было правильно, мой господин, — прошептала она.

— И все же, Ты должна была сказать мне, что была свободна, — укорил ее молодой человек.

— Нет, Господин, — замотала головой его рабыня.

— Но почему? — поинтересовался он.

— Дело в том, что когда я находилась около вас, — ответила Констанция, — я не была свободна. Рядом с вами я была рабыней.

И они слились в поцелуе.

— С первого же мгновения, как только я вас увидела, — сказала девушка, когда оторвалась от Генри, — я хотела только одного, быть вашей рабыней.

— А я, с первого взгляда, захотел иметь тебя в своем ошейнике, — признался ее хозяин.

— И вот теперь я в вашем ошейнике, — довольно прошептала Констанция.

— Как же Ты могла быть Констанцией из Беснита? — осведомился Генри.

— Забудьте об этой холодной, жадной, тщеславной женщине, — попросила его она, — думайте обо мне только как о рабыне в ваших руках, которая готова умереть ради вас.

— Но Леди Констанция из Беснита, — не мог остановиться мужчина, — оскорбила мой дом.

— Она — теперь ваша рабыня, — вздохнула девушка. — Сделайте с ней, все, что захотите.

— Я должен доставить тебя в Харфакс, — напомнил ей Генри.

— Я преследую за своим господином с любовью, — заверила его она.

— Но я поклялся, что брошу тебя голой и закованной в цепи к ногам моего отца.

— Так сделайте это, — улыбнулась Констанция. — Я прошу вас об этом.

— Твоя жизнь не будет легкой в нашем доме, — предупредил ее он.

— Я — рабыня, — пожала плечами девушка. — А рабыни не ждут, что их жизнь покажется им легкой.

— Что же мне теперь с тобой делать? — вздохнул Генри.

— Я очень надеюсь, что мой господин сделает со мной все, что ему понравится.

— Я люблю тебя, — признался он Констанции.

— И я тоже люблю Вас, мой господин, — ответила та.

— Моя Тута! — сказал Генри, словно пробуя имя на вкус.

— Констанция, — напомнила его рабыня.

— Ты будешь быстро отзываться на обе этих клички, — предупредил ее он.

— Да, Господин, — ответила она, не скрывая своего счастья.

Но в следующий момент послышался негромкий шум. Он прилетел со стороны боковой двери, через которую в прошлый раз в зал вошли клерк и охранники, приведя с собой рабыню.

Генри бросил быстрый взгляд в ту сторону. Его рабыня тоже обернулась и посмотрела туда поверх плеча. Огорчение промелькнуло по ее прекрасному лицу.

— Я уже была готова служить вам! — вздохнула она.

— Служить мне? — переспросил мужчина.

— Несомненно, господин знает, что надо делать с рабыней, — намекнула она.

Уже через мгновение она упала на спину, брошенная его рукой.

— Расставь ноги, рабыня, — приказал Генри.

— Да, мой господин! — восторженно воскликнула его рабыня.

Снова из-за двери донесся звук. Клерк, насколько я понимала, вот-вот должен был вернуться в зал. Хозяин подземелий, вместе с двумя охранниками и мной, скорее всего, ждал именно его.

— Бесстыдники, — проворчал Тарск обращаясь ко мне, кивая в сторону пары извивающихся в алом круге тел.

— Да, Господин, — поддержала его я, впрочем, не скрывая счастливого выражения лица.

— А с другой стороны, он же должен был испытать шлюху, — усмехнулся надзиратель.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Интересно, как она справится с этим, рабыня? — поинтересовался он моим мнением.

Я с улыбкой наблюдала за ними. Констанция запрокинув голову и закрыв глаза, задыхалась в руках своего господина.

— Могу предположить, что превосходно, Господин, — ответила я.

— А она неплохо выглядит, голая и в ошейнике, — признал Тарск.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я.

— В нем она на своем месте, — сказал он.

— Да, Господин, — улыбнулась я.

— Ай-и! Ай-и-и-и! — внезапно кричал и задергался Генри.

— О-о, мой господи-ин! Мо-ой господи-и-ин! — вторила ему рабыня.

Девушка заплакала и, задергав руками, связанными за спиной, простонала:

— Я не могу обнять вас! Я хочу обнять вас!

Тогда ее владелец встал рядом с ней на колени и приподнял ее в полусидящее положение, поддерживая своими руками.

Голова и волосы Констанции свисали вниз, великолепное тело было покрыто пятнами разных оттенков красного, словно некий абстрактный гобелен, затвердевшие соски торчали вверх.

— Кажется, что из тебя выйдет превосходная рабыня, — заметил Генри.

— Я желаю только служить и ублажать моего господина, — сказала девушка.

У молодого человека даже дыхание перехватило от такого признания. Некоторое время ему понадобилось, чтобы снова начать дышать ровно. Затем он аккуратно положил свою собственность на спину, и стоя на коленях рядом, посмотрел вниз на нее и признался:

— Я люблю тебя.

— И я люблю Вас, мой Господин, — призналась она в ответ.

Внезапно, без всякого предупреждения, Генри схватил ее лодыжки и безжалостным рывком раскинул их в стороны.

— Ты — рабыня, — напомнил он ей.

— Да, Господин, — подтвердила Констанция. — Сделайте со мной все, чего вам хочется. Ах! Ай! Ай-и-и!

На этот раз ему понадобилось несколько больше времени, но уже через несколько минут, мужчина встал, покачнувшись на нетвердых ногах.

— Рабыня будет счастлива, если ее господин оказался доволен ею, — прошептала девушка.

— Господин доволен ею, — усмехнулся Генри.

— Значит, рабыня счастлива, — улыбнулась она.

Боковая дверь отворилась, и в зал вошел клерк, окинув взглядом рабыню, лежавшую голой на полу и ее владельца, стоящего над ней. Как ни странно, но он ничуть не показался мне удивленным.

— Сэр, — спокойным голосом сказал клерк. — Суд должен провести следующее дело.

— Мы уже уходим, — заверил его Генри из дома Уильяма из Харфакса.

Клерк тут же вышел, по-видимому, чтобы вскоре вернуться. Подозреваю, что он затем и заходил, чтобы поторопить молодого человека.

Констанция сладко потянулась и приподняла одно колено. Я не могла не отметить насколько вызывающе, насколько провоцирующе это смотрелось.

— Вы, правда, думаете, что я могу стать превосходной рабыней? — полюбопытствовала она.

— Все может быть, — усмехнулся Генри.

— И я смогу сравниться с вашей Тутой?

— Похоже, что мне не придется делать трудный выбор между вами, — засмеялся мужчина.

— Но как я могу сравниться с ней? — спросила девушка. — Ведь я так непохожа на нее!

— Не так сильно Ты отличаешься от нее, как тебе кажется, — заверил ее Генри.

— Но ведь на ее фоне я всего лишь Луна перед Солнцем, — надула она губы, — всего лишь бит-тарск рядом с ее золотом.

— Похоже, вытащить кляп, было ошибкой, — деланно вздохнул Генри.

— Для вас, в сравнении с ней, я могу быть только ничем, — припомнила Констанция его слова.

— Помалкивай, — бросил молодой человек.

— Да, Господин, — вздохнула рабыня и, увидев, что он достал из-под одежды нож, не без испуга спросила: — Господин?

— Поднимись на колени, — велел ей Генри.

Когда она сделала это, он зашел к ней за спину и срезал остатки верхнего платья, свисавшего с ее связанных запястий.

— Что это Ты делаешь? — осведомился Генри, глядя на то, как девушка приподняла над спиной связанные запястья, высвобожденные из-под одежды, явно протягивая их к нему.

— А разве Вы не собираетесь разрезать веревку? — спросила она.

— А что с ней не так? — полюбопытствовал мужчина. — Разве она плохо завязана или недостаточно хорошо тебя держит?

— О-о да, она действительно отлично завязана, — заверила его рабыня. — Я чувствую себя совершенно беспомощной в ней.

— Ну тогда, — усмехнулся он, — она останется на месте, пока я не сочту полезным убрать ее.

— О-о, — протянула девушка не без разочарования в голосе.

— Вы все поняли мои Тута и Констанция? — уточнил Генри.

— Да, Господин, — ответила рабыня. — Мы все поняли.

Поводок все еще свисал с ее шеи.

— На ноги, — скомандовал мужчина, и Констанция, дернув связанными руками, встала на ноги.

Молодой человек, подхватив поводок, подтянул ее к себе почти вплотную, и заглянул ей в глаза.

— У тебя неплохо получилось служить мне в быстром использовании, — похвалил он. — Немного позже мы посмотрим, как Ты справишься с обслуживанием в течение ана непрерывно.

— Я ничего не знаю об этом! — с тревогой в голосе призналась девушка. — Меня же не дрессировали для любви!

— Ничего страшного, — усмехнулся Генри. — Я буду дрессировать тебя согласно своим вкусам.

— Обучение под плетью, — прошептала Констанция, вздрогнув всем телом.

— Такие как Ты во время обучения всегда находятся под угрозой плети, — пожал он плечами.

— Это хорошо, — кивнула рабыня.

Мне сразу вспомнилось, впрочем, как, несомненно, и самой Констанции тоже, его замечание, сделанное еще при их знакомстве, о том, что она нуждалась в обучении под плетью. Кажется, теперь этот недостаток будет ей припомнен. Можно было не сомневаться, что Генри не преминет уделить этому моменту особое внимание.

Девушка медленно придвинулась еще ближе к своему хозяину. Теперь она почти касалась мужчины своим обнаженным телом, пытаясь заглянуть в его глаза.

— И на кого, я буду обучаться? — полюбопытствовала она.

— На рабыню для удовольствий, конечно, — ответил ее владелец.

— Да как Вы смеете? — игриво возмутилась девушка. — Неужели Вы посмеете сделать это с той, кто прежде была Леди Констанцией из Беснита?

— Конечно, — кивнул он, принимая ее игру. — И обязательно.

— И почему же? — поинтересовалась рабыня.

— По той простой причине, что я хочу видеть тебя такой, — пожал плечами Генри.

— Вы — животное, — улыбнулась Констанция-Тута.

— Я — мужчина, — поправил ее он.

— А что насчет моего желания в этом вопросе? — уточнила девушка.

— Оно не имеет никакого влияния на эти вопросы, — усмехнулся мужчина. — Ты — рабыня. Твое желание не имеет ценности, оно — ничто.

И это было верно. Желание рабыни не учитывается. Желание господина — все, желание рабыни — ничто.

— Но получится ли из меня хорошая рабыня для удовольствий? — спросила Констанция.

— Я проконтролирую, — пообещал ее хозяин. — Так что Ты станешь не просто хорошей рабыней для удовольствий, а превосходной, уж можешь мне поверить.

— Понимаю, — прошептала она. — Значит, Вы были абсолютно серьезны, говоря это, я, в прошлом Леди Констанция из Беснита, стану рабыней для удовольствий, а Вы, мой господин, будете дрессировать меня быть таковой.

— Именно так, — кивнул мужчина.

— Понимаю.

— А Ты усомнилась в этом? — осведомился Генри.

— Нет, — улыбнулась девушка.

— Или это не тот вид обучения, которого тебе бы хотелось?

— Это — тот вид обучения, которого я прошу! — внезапно заявила Констанция, искренне и восхищенно, и в следующий момент была сдавлена в объятиях своего господина.

Конечно, я уже давно поняла, что, то что жило в Леди Констанции из Беснита, было не просто рабыней, но рабыней для удовольствий. Мне почти сразу стало очевидно, что она отчаянно хотела, можно сказать жаждала отдать себя этому таинственному гостю Трева, отдать в самом прекрасном и полном смысле этого слова, в котором только женщина может отдать себя мужчине, стать его горячей, преданной и беспомощной рабыней для его удовольствия.

Наконец, мужчина неохотно разжал руки, и от меня не укрылось то, какое усилие пришлось приложить ему, чтобы сделать это.

— Позже, позже, — пробормотал он. — Нам надо уходить отсюда. Нам еще следует уделить внимание к кое-каким формальностям. И присоединиться к другим представителям нашего дома.

— Господин! — разочарованно протянула Констанция.

— На первом же привале тебя и других рабынь запрут в клетки. Но потом тебя выпустят, приведут и посадят на цепь прикованную к столбу в моей палатке, — пообещал молодой человек.

— И как же мне дожить до того времени? — обиженно спросила девушка.

— На воде и горстке рабской каши, — пошутил он.

— Да, мой господин, — вздохнула его рабыня.

Затем Генри отступил от нее на пару шагов, сбросив с руки пару витков поводка, дав, таким образом, ему необходимую слабину, и уточнил:

— Ты готова к тому, что тебя поведут на поводке?

Констанция бросила недвусмысленный взгляд в сторону кучи ткани, еще недавно бывшей ее платьем. Конечно, из этого тряпья можно было изобразить что-то похожее на то что она носила ранее, во время наших выходов в город. Там даже имелась вуаль, достаточно большая, чтобы ее можно было обернуть вокруг ее тела!

— У тебя уже есть ошейник, — намекнул Генри, перехватив ее взгляд.

— Господин! — попыталась протестовать рабыня.

— Но Ты же не думаешь, что я лишу свой дом этого триумфа, — пожал плечами ее хозяин, натягивая поводок.

Констанция, едва почувствовав натяжение на ошейнике поводка, послушно, как я ее учила, выпрямила спину и, отвечая на его первый вопрос, сказала:

— Да, Господин, я готова идти за вами на поводке!

Генри кивнул и, отвернувшись, зашагал к двери. Рабыня, торопливо семеня, последовала за ним.

— Господин! — окликнула она его, не пройдя и нескольких шагов.

Молодой человек остановился и, повернувшись к ней лицом, вопросительно посмотрел на нее.

— А может мне следует попытаться изобразить на лице удрученное выражение, Господин? — предложила девушка.

— Как хочешь, — раздраженно бросил Генри.

— Но ведь вернувшись в свой дом, Вы должны относиться ко мне, по крайней мере, на людях, как к презираемой рабыне, — напомнила она.

— Полагаю, что да, — не мог не согласиться мужчина, — по крайней мере, какое-то время.

— Думаю, они не должны знать, что я — ваша любимая рабыня, — предположила Констанция, а потом, стушевавшись, не без страха, поинтересовалась: — Ведь, я — ваша любимая рабыня, правда?

— Да, — не стал разочаровывать ее Генри.

— А плеть? — спросила она. — Буду ли я объектом для плети?

— Конечно, — кивнул молодой человек. — Ты же рабыня.

— И меня будут наказывать ею в вашем доме? — вздрогнула Констанция.

— Несомненно, этого следует ожидать, от случая к случаю, — признал ее хозяин. — В конце концов, прежде Ты была Леди Констанцией из Беснита.

— А кто будет быть меня? — с дрожью в голосе спросила рабыня.

— Любой, кто бы ни захотел это сделать, — ответил мужчина. — Даже другие рабыни. Так что я советую тебе попытаться сделать так, чтобы тобой были довольны абсолютно все.

— Да, Господин, — вздрогнула девушка.

Генри отвернулся и уже занес ногу, чтобы сделать шаг к двери, как она снова позвала его:

— Господин!

Он, не скрывая раздражения, опять повернулся к ней.

— Но Вы же будете иногда наказывать меня, не так ли? — поинтересовалась девушка. — Хотя бы для того, чтобы я знала, что я — рабыня, а Вы — мой настоящий владелец?

Генри, не отвечая, сверлил ее взглядом.

— Неужели Вы не понимаете? — вздохнула она. — Я люблю Вас, искренне, по-настоящему люблю Вас! Беспомощно! Со всей беспомощностью рабыни! Как рабыня любит своего господина! А я — рабыня, и Вы — мой господин! И я хочу уверенности. Я хочу доказательств, я хочу, чтобы в самой глубине моего сердца лежала уверенность в том, что Вы можете сделать со мной все, что захотите, и что Вы сделаете это, потому что я — Ваша рабыня, потому что я принадлежу вам!

— Можешь отбросить все сомнения в этом вопросе, — заверил ее Генри.

— Но я хотела бы быть уверенной! — воскликнула рабыня.

— На собственном опыте? — уточнил ее господин.

— Да, — кивнула она.

— Понимаю, — усмехнулся молодой человек.

— Возможно, мне стоит попытаться вызвать ваше недовольство! — предположила Констанция.

— Попробуй, — пожал плечами мужчина, — и тогда Ты достаточно быстро обнаружишь, что этого делать не стоило.

— И Вы смогли бы меня наказать? — спросила девушка.

— Испытай меня, — предложил ей Генри.

— Да, Вы сможете! — признала она. — Вы сможете!

— Не только смогу, но и сделаю, — честно предупредил мужчина.

— Да, Господин! — облегченно вздохнула Констанция, и на ее лице разлилось счастливое выражение.

Однако я не думала, что она захочет вызывать его недовольство. Кроме того, стоит только Констанции на своем опыте почувствовать, что такое плеть, стоит только плети прояснить для нее, кем она стала, стоит только ее ремням подтвердить ее неволю, стоит только первому удару отпечатать на ее спине понимание того, что плеть может сделать с ней, как она, будьте уверены, надолго расстанется с желанием почувствовать это снова, даже слегка, даже от руки любимого господина, того, кому она отдала все, того, кому она принадлежала полностью. Плеть, как инструмент, является весьма эффективным средством воспитания. Она лучше, чем, что бы то ни было, держит нас в рамках дозволенного. Свободные женщины могут позволить себе сделать мужчин несчастными, и даже попытаться сломать их, но рабыни — некогда. Скорее они будут отчаянно стремиться доставить удовольствие нашим владельцам.

— В моем доме, — сообщил ей Генри, — именно я буду тем, кто первым привяжет тебя к кольцу для наказаний и кто нанесет тебе твой первый удар на виду у всех членов дома.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила его Констанция, — за то, что именно вашу плеть я почувствую на себе первой, прежде всех других.

Кстати в том, чтобы выпороть новую рабыню, впервые приведенную в дом, нет ничего необычного. Безусловно, этот обычай имеет некоторые различия зависящие от данного конкретного города. В любом случае, учитывая прежние взаимоотношения Леди Констанции из Беснита и дома Уильяма из Харфакса, я бы не стала надеяться, что они захотят надолго откладывать момент, когда смогут увидеть плеть, падающую на спину их новой рабыни.

— Господин! — вдруг воскликнула девушка. — Посмотрите!

— На что? — удивился Генри. — На девку в тени или на существо рядом с ней?

— Это же Дженис! — даже прослезилась от радости моя бывшая подопечная.

— Ты уверена? — уточнил молодой человек.

— Пожалуйста, позвольте мне подойти к ней, — взмолилась Констанция. — Всего на мгновение, пожалуйста, мой любимый господин!

Она, было, дернулась в мою сторону, но поводок резко остановил ее порыв.

— Ох! — разочарованно заплакала рабыня, беспомощно удерживаемая и лишенная возможности приблизиться ко мне.

Впрочем, мгновением спустя, Генри сам направился ко мне, позволив своей невольнице двигаться впереди себя. Хозяин подземелий, стоявший около меня, тут же набросил капюшон своего плащ на голову и отвернулся, по-видимому, не желая лишний раз выставлять напоказ свое лицо.

Констанция, едва подойдя, опустилась на колени передо мной, стоявшей в той же позе, наклонилась ко мне и радостно затараторила:

— Это — он, Дженис! Ты представляешь! Я — рабыня! Я — его рабыня! Я такая счастливая! Я настолько счастливая! Я люблю тебя, Дженис!

Я обняла ее и, поцеловав, сказала:

— Я счастлива за тебя! За вас обоих. Я тоже тебя люблю!

Затем Констанция склонила голову, и поцеловала ноги надзирателя, стоявшего рядом со мной.

— Спасибо, Господин, — всхлипнула она. — Спасибо вам за все!

Но тот не ответил, так и оставшись стоять вполоборота, придерживая края своего капюшона, скрывавшего его лицо.

Через мгновение моя бывшая подопечная была вынуждена подняться на ноги. Генри натянул поводок и повел ее прочь от нас, к ее новой жизни. Уже перед самой дверью она, обернувшись через плечо, бросила на меня прощальный взгляд и крикнула:

— Я люблю тебя!

— Я люблю тебя! — крикнула я в ответ в тот самый момент, когда ее хозяин вывел свою голую и связанную рабыню из зала суда.

Уже через мгновение из-за двери донесся гул небольшой толпы и насмешливые возгласы. Похоже, там собрались те, кто должен был засвидетельствовать порабощение Леди Констанции и составить ей компанию по дороге к посадочной площадке. Можно предположить, что ее будет сопровождать целая процессия, и возможно даже, в течение всего пути выкрикивать оскорбления, стегать стрекалами и оплевывать. Так, по крайней мере, мне казалось, должны были поступить представители дома Уильяма из Харфакса.

Правда, я не оставляла надежды, что ее владелец, по крайней мере, до некоторой степени мог бы защитить свою собственность, проследив за тем, чтобы толпа не выходила за рамки приличий, общепринятых для таких ситуаций, например, что не позволив им покалечить ее, сломать руку или ногу. Конечно, рано или поздно, достигнув зоны вылета, она должна оказаться в относительной безопасности. Там ее закуют в цепи, наденут рабский капюшон и, усадив в тарновую корзину, возможно, вместе с другими рабынями, привяжут для полета.

Вскоре после того, как Генри из дома Уильяма из Харфакса, покинул зал вместе со своей рабыней, открылась боковая дверь, из которой появился все тот же судейский клерк. Едва тот вошел, хозяин подземелий покинул место рядом со мной и заковылял к столу клерка. Там двое мужчин сначала перекинулись парой слов, а затем надзиратель подписал несколько документов, часть из которых остались на столе у клерка, а часть Тарск забрал себе. Покончив с формальностями, клерк повернулся к двери и крикнул:

— Введите свободную женщину!

Два стражника тут же вошли в зал, ведя, зажатую между ними женщину в одеждах сокрытия и с лицом спрятанным под вуалью. Однако при ходьбе кромка подола позволяла заметить, что шла она босиком, как и то, что у нее были очень аккуратные лодыжки. Мне сразу стало интересно, была ли она привлекательна под своими одеждами. Тем временем хозяин подземелий, проковыляв через весь зал к входной двери, выглянул наружу и позвал в зала суда двух охранников из подземелий, а потом, вернувшись к столу, махнул рукой мне, давая понять, что я должна приблизиться к нему. Я быстренько встала и, торопливо просеменив через зал, опустилась на колени около него. Краем глаза я заметила, каким нетерпимым и презрительным взглядом наградила меня женщина в одеждах сокрытия, в тот момент, когда я прошла мимо нее. Впрочем, для меня то, что такие, как она ненавидят и презирают таких как я, давно не было секретом. Я просто постаралась не встречаться с ней взглядом.

— Это — Леди Айлин из Венны, — представил женщину клерк.

Хозяин подземелий, лицо которого по-прежнему оставалось скрыто под темным капюшоном, слегка склонил голову.

— Где я? — раздраженно спросила Леди. — Что я здесь делаю?

Хозяин подземелий подошел к ней сзади и, одну за другой оттянул ее руки назад. Раздались два металлических щелчка.

— Я в наручниках! — возмущенно воскликнула женщина. — Как смеете вы надевать на меня такие вещи! Снимите их немедленно!

Тем временем хозяин подземелий обошел вокруг нее и, встав спереди, посмотрел вниз, на ее ноги.

— Одна туфля, — послышался из-под капюшона его хриплый голос, явно адресованный к клерку, хотя он и не отвернулся от свободной женщины, — использовалась, чтобы убедить ее дом в том, что она находится в наших руках. Другая находится в отдаленном городе, где будут проводиться переговоры, для того чтобы можно было удостовериться в подлинности наших посредников, владеющих второй туфлей. Посчиталось, что при таких обстоятельствах чулки ей не потребуются.

Дело в том, что путы редко накладываются поверх одежды. Свободная женщина, Леди Айлин из Венны, оказалась здесь, скорее всего, в результате похищения с целью выкупа, точно так же, как это произошло с Леди Констанцией из Беснита, теперь превратившейся в простую рабыню Констанцию, принадлежащую Генри из дома Уильяма из Харфакса. Соответственно, чулки с нее были сняты, чтобы лодыжки женщины можно было скрестить и связать так, как это было бы более подходяще с гореанской точки зрения. Такие нюансы частично обусловлены культурными традициями, частично соображениями практичности.

Стараясь не привлекать к себе внимания, я украдкой рассматривала ее, по крайней мере, то, что можно было увидеть, учитывая ее, одеяние. Впрочем, точно можно было сказать только то, что у нее были аккуратные тонкие лодыжки. Такие хорошо выглядят, будучи скрещенными и связанными веревкой или закованными в кандалы. Интересно, снова спросила я себя, насколько привлекательна она без своих одежд? Признаться, я нисколько не сомневалась, что охранников в тот момент тоже мучило любопытство на предмет этого.

Женщина попыталась убрать ноги, так, чтобы они не показывались из-под кромки платья.

— Что это еще за уродливый мужлан? — возмутилась Леди Айлин. — Что он здесь делает? И почему скрывает свое лицо?

— Вы в присутствии старшего надзирателя нашего города, Леди, — сообщил ей клерк. — Именно под его опекой Вы окажетесь, пока ваш статус не прояснится.

— Мой статус? — переспросила женщина.

— Да, Леди, — кивнул служащий суда.

— Эй, Ты что творишь! — возмущенно закричала Леди Айлин.

— Он — берет вас на поводок, — пояснил клерк.

— Ни за что! — выкрикнула она.

Послышался щелчок, и она на поводке.

— Снимите это! — заверещала свободная женщина. — Немедленно!

— Что? — спросил один из охранников подземелий, не сводивший с нее хмурого взгляда.

— Что «что»? — не поняла она заданного вопроса.

— Вот именно, «что», — усмехнулся мужчина. — Что снять? Вашу вуаль? Капюшон? Одежду?

Пленница испуганно отпрянула.

— Монстр, — немного придя в себя, бросила Леди.

Хозяин подземелий жестом подозвал меня. Я поднялась на ноги и, выйдя вперед, снова встала на колени, на сей раз перед свободной женщиной, при этом, не забыв продемонстрировать почтение, склонив голову до пола.

— Простите меня, Леди, — сказала я, а затем встала и подхватила ее поводок.

— Я не буду следовать за этой рабской шлюхой! — злобно прошипела моя новая подопечная.

Пожав плечами, хозяин подземелий махнул рукой одному из охранников, тому, который своим вопросом успокоил свободную женщину, и я охотно передала поводок ему.

Мужчина встал довольно близко к Леди Айлин, можно сказать почти вплотную и, намотав поводок на кулак и, выбрав слабину, положил обе руки на ее бедра. Сделав это и не давая ей отстраниться, охранник заглянул в ее глаза. Женщина недолго смогла выдерживать его взгляд и попыталась отвернуть голову в сторону. Но не тут-то было, мужчина поднял руку, с которой свисала цепь поводка, и коснулся левой стороны лица пленницы. Сначала просто коснулся, а когда та не поняла намека, просто взял и повернул ее голову так, чтобы она снова оказалась лицом к нему. Затем он подцепил пальцем верхнюю кромку вуали, между левым глазом женщины, и ее переносицей, и немного стянул ткань вниз. Казалось, что он размышляет над вопросом, а не взглянуть ли ему на то, что скрывается под вуалью. Леди Айлин попыталась отступить, но тут же уперлась в одного из местных стражников. Тогда мужчина зашел немного правее и, присев около нее, перехватил поводок левой рукой, а правой приподнял кромку платья, самую малость, и обхватил правую щиколотку женщины.

— Придержи-ка ее, — бросил он стражнику, стоявшему позади, и тот схватил пленницу за плечи.

Тюремный охранник, убедившись, что женщина не упадет, потянул лодыжку вверх, поднимая и вынуждая ее согнуть ногу в колене. В результате пятка оказалась поднята вверх, а подол платья скатился вперед, собравшись в ложбинке коленного сгиба, обнажив икру ноги и лодыжку, крепко удерживаемую в захвате.

— Соблазнительная ножка, — похвалил охранник.

— Точно, — поддержал его стражник, державший женщину сзади.

— Думаю, что ей подошло бы второе кольцо, — заметил охранник, поднимая лодыжку еще немного выше.

— Согласен, — кивнул второй охранник подземелий.

— Тоже так думаю, — согласился тот стражник, который пока не участвовал в разговоре.

Нелишне будет заметить, что имелся в виду размер браслета ножных кандалов.

— Тот же размер, что и у Дженис, — отметил второй из охранников, кивнув в мою сторону.

— Какой размер у твоей лодыжки, Дженис? — уточнил первый охранник.

— Второй, Господин, — ответила я.

Женщина возмущенно вскинула голову. Похоже, ее нисколько не обрадовал тот факт, что у нас с ней могло быть хоть что-то общее, даже если это всего лишь один и тот же размер ножных кандалов. Но что в этом было такого удивительно? Так ли сильно мы отличались друг от друга? И не являются ли свободные женщины, как иногда предполагают мужчины этого мира, всего лишь рабынями без ошейников?

Наконец, охранник отпустил ее лодыжку, а стражник, стоявший позади — плечи. Теперь стояла, почти как прежде, с той лишь, как мне кажется, разницей, что теперь она остро чувствовала мужчин окружавших ее, и, в особенности того, который держал ее на поводке. Тем более, что мужчина, опять перехвативший поводок правой рукой, намотал цепочку на кулак, оставив не больше шесть дюймов свободной длины. Фактически его кулак, поверх которого он пристально смотрел на Леди Айлин, был прямо перед ее носом. Она быстро отвела глаза в сторону.

— Интересно, насколько она привлекательна? — буркнул один из стражников.

— «Айлин», хм, соблазнительно звучит, — хмыкнул охранник, державший поводок, — почти как рабская кличка.

— Это точно, — согласился его товарищ.

— Пожалуйста, — попыталась возразить женщина.

— Как Ты думаешь, смогла бы Ты составить компанию одинокому мужчине долгой холодной ночью? — поинтересовался у нее охранник, продолжая сверлить ее взглядом поверх кулака.

— Я лучше пойду за рабыней, — торопливо проговорила напуганная до дрожи в коленях свободная женщина.

Ее заявление вызвало смех собравшихся мужчин.

На мой взгляд, это было весьма разумное решение с ее стороны, особенно если она не хотела, чтобы по ночам ее клетку посещал кто-нибудь из охранников, чтобы раздеть и заставить выступать как рабыня.

— Простите меня, Госпожа, — сказала я, забирая поводок у охранника.

— Шлюха, — не преминула мимоходом оскорбить меня она.

— Да, Госпожа, — покорно ответила я.

— Чиновник, — обратилась Леди Айлин к клерку.

— Леди? — вежливо отозвался тот.

— Надеюсь, Вы сделаете все возможное для скорейшего получения моего выкупа, — сказала она. — Я скоро буду выкуплена моими любимыми сестрами. В этом вопросе не должно возникнуть никаких трудностей, мы — один из самых богатых домов Венны.

— Именно на это я и надеюсь, — заверил ее судейский. — Очень хотелось бы, чтобы эти вопросы были проведены с предельной быстротой.

— А если что-то сорвется, — засмеялся охранник, в руках которого она только что прошла оценку, — то, я уверен, что мы сможем придумать кое-что для вас.

— Животное! — выплюнула Леди Айлин.

— Интересно, что по вашему, я имел в виду? — усмехнулся он.

Пленница, не скрывая своего раздражения, демонстративно отвернулась.

— Я рассчитываю на то, — заявила свободная женщина клерку, — что ко мне будут относиться с честью, достоинством и уважением, которые соответствуют моему положению и статусу.

— Я понимаю, — кивнул тот.

— Вы можете начать с того, — продолжила она, — что снимете с меня эти неудобные браслеты и этот непристойный поводок!

— Это не ко мне, — развел руками клерк. — Это к тому, кто с этого момента за вас отвечает. К старшему надзирателю.

Тогда свободная женщина повернулась к хозяину подземелий и презрительно бросила:

— Мужлан.

Тарск немного приподнял голову, ровно настолько, чтобы видеть ее, но его лицо продолжало оставаться спрятанным под капюшоном. Он вообще редко оставлял свои подземелья, а когда ему все же приходилось это сделать, то принимал определенные предосторожности.

— Сними с меня наручники и поводок! — не слишком любезно потребовала Леди Айлин.

— Сама сними, — предложил надзиратель.

Она, действительно, задергалась, попробовав вытянуть кисти, скованных за спиной рук, из браслетов, но быстро поняла тщетность своих попыток. Цепь с бренчаньем затанцевала в кольце ее ошейника. Я была уверена, что несмотря на все усилия она не повредит своих запястий, и даже не поранит кожу на них. Такие браслеты разработаны специально для женщин, и они надежно держат нас.

— Я не могу сделать этого, — признала пленница.

— Значит, они останутся на тебе, пока я не сочту нужным снять их, — сказал ей хозяин подземелий.

— Тарск! — обозвала его свободная женщина.

Хозяин подземелий заметно напрягся. Как уже упоминалось, многие в городе знали его под прозвищем «Тарск», чего сам он крайне не одобрял. Свободная женщина, конечно, знать этого не могла. Просто для нее это было подходящее ругательство, унизительное оскорбление, первое, какое пришло ей на ум.

Присутствовавшие в зале мужчины понимающе ухмыльнулись. Охранники из подземелий обменялись взглядами. Своим оскорблением свободная женщина, скорее всего, сама того не понимая, весьма опрометчиво приблизила себя к их объятиям, причем гораздо ближе, чем могла себе представить.

— Я богата и высокопоставленна, — заявила Леди Айлин. — Я ожидаю, что мне будет предоставлено самое лучшее помещение.

— Есть у меня отличное местечко для тебя, — проворчал хозяин подземелий, — поблизости от воды.

— Превосходно, — кивнула она.

— Сэр! — попытался протестовать один из охранников ямы, тот самый, что какое-то время держал на поводке эту свободную женщину.

— Нет, — отрезал надзиратель, давая понять, что решение уже принято.

Леди Айлин, как выяснилось, вскоре предстояло поселиться не в камере, не в клетке, и даже не конуре с низким потолком, но вполне достаточного размера. Так что теперь охранникам не судьба понаблюдать за ней сквозь прутья решетки.

Свободная женщина обрадовано рассмеялась, похоже, считая решение хозяина подземелий, как своего рода свою маленькую победа, особенно принимая во внимание недовольство охранников.

— Быть может, позже, — пообещал Тарск охраннику. — Посмотрим.

— Ну, на этом наше дело можно считать законченным, — сказал клерк, передававший узницу надзирателю. — Желаю всего хорошего.

— Всего хорошего, — буркнул хозяин подземелий.

Клерк в сопровождении стражников покинул зал, выйдя через ту же дверь, что и вошел сюда.

А надзиратель вытащил из своего мешка рабский капюшон, и передал мне. Предполагалось, что именно я надену его на очередную узницу подземелий Трева. А Тарск и два охранника направились к входной двери. Остановившись у самого выхода, они принялись о чем-то совещаться, но что именно они говорили, для меня осталось тайной, поскольку находились они вне пределов слышимости. Возможно, они говорили о новой заключенной, а может быть и просто о вопросах своей службы. Я не знаю. Не стоит забывать о том, что «любопытство не подобает кейджере».

Я же начала разворачивать рабский капюшон.

— Что это? — полюбопытствовала свободная женщина.

— Капюшон, Госпожа, — ответила я, не акцентируя внимания на том, что это был рабский капюшон.

— А зачем он? — заинтересовалась она.

— Простите меня, Госпожа, — попросила я. — Этот капюшон для вас. Вы должны знать как можно меньше о том где находитесь.

— Эй, я не тебе не рабская девка! — возмутилась Леди Айлин.

Пожав плечами, я встряхнула капюшон, расправляя горловину.

— Постой, — остановила меня она, и спросила: — Видишь того охранника?

— Которого? — уточнила я.

— Вон того, — кивнула пленница, — который посмел так нагло трогать меня!

— Да, Госпожа, — кивнула я.

— Красавчик, правда?

— Да Госпожа, — не могла не согласиться я.

— И поводок тоже ничего смотрится, не так ли? — осведомилась она.

— Да, Госпожа, — признала я.

Цепь поводка была набрана из тонких, маслянисто поблескивавших звеньев. Кстати, металлический, отполированный до блеска ошейник, с аккуратным колечком спереди также смотрелся привлекательно.

— А браслеты? — не отставала от меня женщина. — Они тоже симпатичны?

— Да, Госпожа, — заверила ее я.

Как мне кажется, большинство аксессуаров, сконструированных для рабынь, или, если смотреть шире, то для женщин вообще, разработаны не только и не столько в целях их удержания в совершенной безопасности. Эта функция подразумевается в них по определению. Те кто придумывал все это, обычно имели в виду и эстетический аспект, помня о том, что следует представить рабыню в самом выгодном свете, усилив ее красоту. Кстати, неволя, в целом, имеет тенденцию усиливать красоту женщин. И дело здесь не только в том, что ее держат на строгой диете, заставляют ежедневно выполнять специально разработанные комплексы физических упражнений и растяжек, следят за ее надлежащем отдыхом, чистотой, физической привлекательностью, предоставляют косметику, парфюмерию и откровенные предметы одежды, но и в том пути, причем закрепленном на законодательном уровне, которым она возвращает женщину на ее место в природе, справедливо привязывая ее к мужчинам, уменьшая количество ее комплексов и освобождая ее эмоции. Ни одна женщина не может быть полностью удовлетворена и счастлива, пока она не окажется у нога ее господина. Многие женщин даже представить себе не могут, насколько они красивы, пока они не увидят себя в зеркале, связанными и в ошейнике.

— А на что это похоже, когда тебя трогает мужчина? — перейдя на шепот, полюбопытствовала Леди Айлин.

— Они заставляют нас служить им, причем делать это превосходно, — ответила я.

— Ты думаешь, что они смогли бы заставить меня служить им? — спросила пленница.

— Не заставляйте меня отвечать на этот вопрос, Госпожа, — попросила я.

— Говори, — потребовала она.

— Да Госпожа, — не стала лгать я.

— Шлюха! — бросила свободная женщина.

— Да Госпожа, — вздохнула я.

Однако сама она при этом дрожала и трепетала.

— Я не останусь здесь надолго, — заявила Леди Айлин. — Мои любимые сестры заплатят за меня выкуп почти немедленно!

— Да, Госпожа, — не стала я разубеждать ее я, поднимая капюшон.

— Как Ты думаешь, я понравилась ему? — поинтересовалась пленница.

— Не знаю, Госпожа, — пожал я плечами, и на свою беду не удержалась и добавила: — Возможно, он мог бы счесть вас интересной, если бы Вы сами были заинтересованы доставить ему удовольствие, и если бы Вы были нагой у его ног.

— Шлюха! — возмутилась она. — Два раза шлюха!

— Да, Госпожа, — не стала отрицать я, и поскорее набросила капюшон ей на голову, стянула вниз и закрепила пряжкой под подбородком.

Оказавшись в капюшоне, она сразу замолчала, хотя рот я ей не затыкала. Взяв в руку цепочку поводка, я обернулась и посмотрела на хозяина подземелий и охранников. Они все еще совещались, так что я осталась стоять на прежнем месте.

Интересно, на что эта свободная женщина могла бы походить, если ее раздеть и вывести на невольничий рынок. Лодыжки у нее, как я успела заметить, очень аккуратные, да и икры очень даже ничего.

Конечно, она была уверена, что ее сестры быстро внесут за нее выкуп. А вот я задавалась вопросом, не сделает ли охранник за нее свое предложение.

Но вот хозяин подземелий махнул рукой, и я, натянув поводок, повела свободную женщину к дверям. Надзиратель возглавил наше шествие, за ним пристроилась я с цепочкой в руке и пленницей за спиной, по бокам от которой заняли место охранники. В таком порядке мы и покинули здание суда претора по делам коммерции. Правда, в подземелья мы направились не сразу, поскольку у надзирателя имелись кое-какие дела в городе, которые следовало уладить. Главным образом это имело отношение к поставкам продуктов в его подземную тюрьму. Фактически, только после заката мы добрались до известного мне входа в туннели, некоторые части которых все еще приводили в порядок, восстанавливая их обороноспособность. Правда, по пути мы на некоторое время задержались на террасе, понаблюдав за улетавшим крупным, не меньше пятидесяти птиц, караваном тарнов. Это было уже перед самым закатом. Гости города, покидая его с таким караваном, располагались в тарновых корзинах, причем в капюшонах. Я не сомневалась, что среди них, в одной из пассажирских корзин находился и Генри из дома Уильяма из Харфакса и несколько представителей этого дома. А в одной из грузовых корзин этого каравана, была привязана его рабыня, девка, которую только сегодня, назвали Констанцией.

Загрузка...