Таверна в другом мире. Том 4

Глава 11

— Полагаю, это можно считать признанием моей победы? — громко спросил я, метнув взгляд в Торрина, застывшего в своей ложе.

Ответом были лезвия, блеснувшие в свете люстр. Около пятнадцати гильдийцев с обнажённым оружием стояли перед нами, в нескольких метрах. Ещё пара десятков подступали по бокам, отрезая пути к стенам. Что творилось позади, я не видел, но по отблескам стали на периферии зрения понимал — всё тоже не очень. Судьи разбежались, спрятавшись под разбросанными столами. А Виктора с его горсткой людей плотным кольцом окружили у дальней стены.

— Сложите оружие, и вам будет дарована жизнь… — прошипел Астарион, выступая из расхлёбанного строя.

— Иди в задницу, ушастый! — буркнул Тарга, сжимая рукоять своего молота так, что костяшки побелели. — Вы грёбаные жулики! Какими были, такими и остались! Сорвали честное состязание! Препятствуете Корпусу! Думаете, народ Мередала вам это спустит⁈ — в его хриплом голосе звенела не просто ярость, а горечь. Горечь гнома, который слишком хорошо знал эту породу.

Но гильдийцы даже бровью не повели. Они были в отчаянии — том самом, холодном и методичном, что страшнее любой горячки. Я даже не представлял, насколько загнал их. Пойти в открытую против Корпуса, против воли целого города, что гудит за этими стенами… Неужели репутация стоила такой цены? Видимо, для них — да. Это был их храм, и я осквернил его.

— Адгейл! — рявкнул сэр Виктор, прижатый к стене. — Именем Корпуса стражей, уполномоченного Его Высочеством Грегором Пятым! Отзови своих людей! — он сжимал в руках меч, но его голос, обычно твёрдый, звенел металлической нотой загнанного зверя. Он был зажат в угол, и все это видели.

Но лицо Торрина оставалось бесстрастным, как маска из слоновой кости. Он смотрел вниз на меня — не как на человека, а как на жука, которого вот-вот раздавят каблуком. В этот момент, наверное, он ощущал абсолютную, нераздельную власть над жизнями в зале. Это была его территория, его каменный желудок, его частная армия, готовая перемолоть кости.

«Видимо, в зале и впрямь почти нет независимых от гильдии, — с горечью констатировал я, видя, как лишь единицы, бледные и потные, оставались на своих местах, не смея присоединиться, но и не в силах уйти. — Дерьмо! И что мне делать⁈»

Планы летели в тартарары с душераздирающим свистом. Я рассчитывал на авторитет Корпуса, на давление толпы с улицы, на правила игры, которые, как мне казалось, даже они обязаны соблюдать. Но он отбросил правила. Он отбросил всё. И в его глазах горел только один примитивный, всепоглощающий огонь: стереть меня.

— Чего ты хочешь? — крикнул я, смотря вверх, прямо в эти безжалостные, жадные глазёнки, сузившиеся до щелочек.

Нужно было тянуть время. Хотя бы минуту. Секунду. Пока в голове, обезумевшей от адреналина, прояснится хоть какая-то мысль, родится хоть какая-то безумная надежда.

Но глава гильдии не пожелал играть даже в эту игру. Он устал от игр. Он хотел результата.

— Убить их, — спокойно, без интонации, как будто отдавая распоряжение о выносе мусора, бросил он в тишину зала.

Шеренга гильдийцев, синхронно, как один механизм, сделала шаг вперёд. Звон стальных подошв об пол прозвучал похоронным маршем.

— Маркус! Что делать⁈ — голос Телана был сдавленным, почти детским. В нём не было страха, только отчаянная готовность.

Мы все осознавали очевидное: против всех не выстоим. Заберём с собой десяток, может, два — и погибнем. Исход был предрешён, как в плохой пьесе. И этот исход меня совершенно не устраивал.

— Если я постараюсь… я смогу переместиться к нему и… — начал Телан.

— Не получится, — резко оборвала Ванесса, её взгляд был прикован к фигуре в ложе. — Вокруг него чары. Очень плотные. Любое умение разобьётся. Он защищён.

— Может, попробуем пробиться к дверям⁈ Там народ, нам помогут! — предложил Ригарт, сверкнув щитом, пытаясь прикрыть нас сбоку. В его голосе звучала наивная, чистая вера в справедливый бунт.

«Если Фунтик и он будут в авангарде, то шанс есть… — промелькнула у меня мысль, всплыл образ Ригарта, крушащего всё на своём пути во время схватки с орками. — Проломим…»

Но тут же, будто в ответ на одну только мысль, перед массивными дверьми встали, перегородив проход, два громадных орка в полной латной броне. Их топоры лежали на плечах, а взгляды говорили яснее слов: «Попробуй». И мысль о прорыве умерла, не успев родиться. Да и пока будем пробиваться, фланги окажутся открытыми. Не дотянем.

— Пщ-щщ-щщ!!! — тревожно пищал Гром, хлопая крыльями над нашими головами. Вокруг него сгущался озоном пахнущий туман, молнии трещали, набирая роковую силу.

— Повар! Что делать будем⁈ — голос Ноэль позади был как удар хлыста. Твёрдый, требовательный. Она ждала приказа. Ждала чуда.

Нас от наступающей стали отделяло уже меньше двух метров. Я видел отдельные лица — молодые, старые, с одинаково пустыми, решительными глазами. Времени не было. Вообще. Но голова была пуста, как вычищенная тыква. Все планы, все уловки, вся кухонная смекалка — испарились, оставив лишь леденящий ужас перед простой арифметикой силы.

Нас мало. Мы недостаточно сильны.

Похоже, гордыня сыграла со мной самую злую шутку. Неужели я и впрямь, хоть на секунду, поверил, что гильдия будет решать проблемы честным путём? Что достаточно просто победить? Тупица. Наивный, самоуверенный тупица.

Я глянул на Торрина в последний раз. Его взгляд оставался холоден и твёрд, как гранитная глыба. В нём не было злорадства, не было ненависти. Было лишь безразличное ожидание конца.

— СТОЯТЬ! — рявкнул я так, что в горле запершило, и в моих руках материализовался Котёл.

Гильдийцы инстинктивно замерли, ошеломлённые не столько видом посуды, сколько яростной уверенностью, с которой я её выставил вперёд, как щит и знамя одновременно.

— Торрин! Ты ведь знаешь, что это⁈ — мой голос прозвучал низко и хрипло, нарочито медленно, словно я говорил с ребёнком, который полез за запретной игрушкой.

Он дрогнул. Всего на миг — лишь легчайшее подрагивание века, внезапная тень в глазах, но это была трещина. Трещина в той гранитной маске.

— Всем стоять! — его приказ прозвучал резко, почти срываясь. Маска бесстрастной твёрдости на секунду сползла.

— Господин? — обернулся Астарион, его изящные брови поползли вверх. В его голосе впервые зазвучало не сладкое презрение, а замешательство.

— Уверен, тебе уже известны обстоятельства, при которых я расправился с разбойниками, напавшими на караван? — спросил я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, но выдавливая на лицо усмешку победителя. — Не просто разогнал. Стёр с лица земли.

В зале стало тихо настолько, что слышно было, как потрескивают факелы. Гильдийцы замерли, будто вросли в пол. Несколько из них — вероятно, те, кто слышал самые дикие, самые кровавые слухи, передаваемые шёпотом у городских колодцев, — нервно отступили на полшага. Шорох их сапог по каменной плитке прозвучал оглушительно громко.

«Маны даже близко не хватит на Котёлогедон… — думал я, — Придётся блефовать до конца. Играть ва-банк.»

— Думаешь, я тебе поверю? — спросил Торрин, но его голос потерял былую сталь. Он не спрашивал — он пытался в это поверить. И от меня не укрылось, как напряглись его плечи под дорогим камзолом, как побелели его пальцы, вцепившиеся в бархатную обивку ложи.

— Этот котёл размозжил сотню орков и троллей! — я почти выкрикнул эти слова, вкладывая в них всю силу отчаяния. — Знаешь, что он сделает с твоей гильдией? С этими стенами? С тобой⁈

Я шагнул вперёд. Один-единственный, дерзкий шаг. Шеренга гильдийцев, как одно целое, отшатнулась назад.

Сердце колотилось, выбивая дробь в ушах. Я понимал — эта попытка вряд ли освободит нас. Это был огонь из последнего пороха, чтобы ослепить, чтобы выиграть пять секунд, десять, может, минуту — пока мозг, лихорадочно работая, ищет хоть какую-то лазейку.

— Такое умение, — медленно, растягивая слова, начал Торрин, и в его голосе вернулась тень расчёта, — потребляет… колоссальное количество маны. Несоизмеримое.

«А он не идиот. Чего ещё ожидать от человека, который десятилетиями выжимал соки из этого города.» — мысль пронеслась, холодная и ясная.

— И более того, — продолжал он, и его глаза, узкие щёлочки, впились в меня с новой, аналитической жестокостью, — ты использовал уйму маны для работы магических устройств на кухне. И даже сейчас… даже сейчас от тебя исходит лёгкая рябь. Ты только что использовал какие-то активные умения. На поддержку? На усиление? — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — У тебя не хватит маны. Ты вероятно почти пустой.

Он знал. Он уже видел мой блеф насквозь, как через чистое стекло. Но… почему он всё ещё не отдаёт приказ? Почему эти люди всё ещё стоят, сжимая оружие потными ладонями, но не двигаясь с места?

— Признай, с достоинством, что твои повара проиграли, и я уйду! — выпалил я, отчаянная ставка, на которую сам не рассчитывал.

Что я ещё могу использовать⁈ Срочно! Нужно найти выход! Нет маны. Нет силы. Остаётся только…

— Думаешь, ты лучше меня? — вдруг спросил Торрин, и в его голосе впервые прорвалось что-то личное, тёмное и едкое. — Да ты использовал народ Мередала! Не захотел платить взнос, как все порядочные мастера! Унижал мою гильдию, её традиции! И думал, что тебе за это ничего не будет? «Символ народа»… ха-ха! — он выплюнул эти слова с такой желчью, что, казалось, воздух стал горьким. — Тебе плевать на них! Ты такой же, как я! Только прикрываешься другими словами!

И в этот миг что-то щёлкнуло.

— Такой же, как ты? — я тихо усмехнулся, и усмешка эта была беззвучной, почти печальной. — О нет, Торрин. Я не такой.

Я медленно покачал головой, и Котёл в моих руках покачнулся вслед.

— Я не борец за справедливость. Не святой. Не герой из баллад. Но я и не алчный ублюдок, жаждущий власти и денег, готовый ради них растоптать чужой труд, чужую мечту. Я всего лишь повар.

Я сделал шаг вперёд. На этот раз — не дерзкий выпад, а твёрдое, уверенное движение. Шеренга гильдийцев, вопреки приказу стоять, синхронно отступила ещё на шаг.

— Такой же простак, как кузнец у наковальни, как фермер в поле, как солдат на стене. Я работал по пятнадцать часов в день, не зная, что такое «перерыв на обед» или «отпуск». Мои руки знают ожоги и порезы лучше, чем о любых ласках. Мою жизнь наполняет работа. Так же, как и их.

Я замолчал, давая этим словам повиснуть в напряжённом воздухе.

— Но… — моё лицо окаменело. Голос утратил всякие ноты, кроме одной — абсолютной, несгибаемой убеждённости. — Я не только повар. Я — Шеф. И я не потерплю, когда кто-то смеет обижать моих поваров, лезть на мою кухню, диктовать мне, как и что готовить. Я раздавлю любого, кто посмеет встать на моём пути. Не во имя славы. Не во имя денег. Не во имя власти.

Я поднял Котёл чуть выше.

— А во имя того пути, что я для себя избрал. И этот путь проходит сквозь вас, если вы не отступите.

Кровь гудела в висках. Адреналин превращал страх в хрустально-ясную, холодную ярость. Они видели это. Видели не блеф, а нечто другое — готовность идти до конца. Пусть даже этот конец будет здесь и сейчас.

— Для вас кулинария — способ набить карманы, инструмент контроля, ярлык для продажи, — продолжил я, уже обращаясь напрямую к Торрину. — Вы думаете, что всё можно измерить деньгами, всех — купить или подавить. Но знаешь что?

Он молчал. Его лицо было искажено внутренней борьбой. Взвешиванием рисков. Он всё ещё метался над главным вопросом: блефую ли я насчёт Котла? Но теперь к этому добавился новый, куда более опасный вопрос: а что, если этот безумец говорит правду не о магии, а о себе? Что, если он и впрямь пойдёт до конца, не считая потерь?

А я продолжил:

— Кулинария… это нечто большее, чем просто еда, — голос мой звучал низко и ровно, без тени сомнения, натягивая тишину, как струну. — Ей не требуются слова, чтобы донести мысль. Она говорит на языке запахов, вкусов, тепла. На языке, который понимает каждый. С самого первого дня, когда человек впервые поджарил мясо на огне и понял, что может не просто утолить голод, а одарить радостью. Это искусство, которое кормит не тело, а душу.

Я поднял котёл — не как оружие, а как символ. Жест был плавен, почти священнодейственный. Мой взгляд пробежал по лицам. Они стояли у стен, облепили балконы второго этажа, и теперь — внимали. Не как солдаты, а как люди. Я понимал — выхода нет. Я не нашёл его. Но напоследок… напоследок я мог попытаться вернуть им то, что они сами давно похоронили под слоем счетов и контрактов.

— Почему вы забыли? — спросил я, и вопрос, тихий и пронзительный, повис над залом, обращаясь к каждому. — Блеск золота застилает взор? А вы не помните тот аромат? Тот первый раз, когда взяли в руки нож, и он стал продолжением руки? Не помните улыбку матери, когда она месила тесто, а весь дом пахнет счастьем? Забыли солёный вкус пота, стекающий со лба у раскалённой плиты? Тот тихий, утробный гул пламени, что не оставлял вас на кухне в одиночестве? Того момента, когда гость закрывает глаза, и всё его существо растворяется во вкусе? Где всё это⁈ — голос мой окреп, зазвенел металлом. — Вы же кулинары! Вы — творцы, алхимики, волшебники у очага! А не банкиры и не надсмотрщики! — я замолк, вбирая воздух, и выкрикнул так, что своды, казалось, дрогнули: — Вспомните, чёрт возьми, кто вы такие на самом деле!

Слова повисли в воздухе, густые, наваристые, как крепкий бульон, пронизывая не уши, а что-то глубже. И это сработало.

Напряжение — то острое, стальное, что вот-вот должно было вылиться в резню — вдруг лопнуло. Его сменила странная, звенящая тишина ошеломления. Кулаки, вцепившиеся в рукояти мечей и посохи, разжались. Кто-то на балконе уставился в пустоту, явно видя не позолоченную лепнину, а закопчённую стену деревенской печи. Другой, суровый дварф с шрамом через всё лицо, неожиданно сглотнул, и его каменная челюсть задрожала; он украдкой, быстрым движением провёл тыльной стороной ладони под глазом. На лицах, годами отёкших от жадности и загрубевших от цинизма, проступали трещины. Сквозь них проглядывало что-то настоящее: память о первом ожоге, о первом удачном соусе, который получился именно таким, как задумывался, о первом искреннем «спасибо» от уставшего путника, нашедшего в тарелке кусочек дома.

Торрин видел это. Он видел, как его железная дисциплина тает, как уверенность в абсолютной власти утекает сквозь пальцы вместе с этими дурацкими, ничтожными воспоминаниями. Его лицо, всегда бывшее маской холодного расчёта, исказила гримаса. Не злости, не ненависти — а чистого, животного, неконтролируемого бешенства. Бешенства от того, что его идеально отлаженный механизм ломает какая-то сказка.

— ВСЕХ! — его голос, всегда такой ровный и властный, сорвался на визгливый, истеричный крик, лишённый всякого достоинства. Он не приказывал — он вопил, захлёбываясь собственной яростью. — ВЗЯТЬ ЕГО! УБИТЬ! НЕМЕДЛЕННО!

Приказ прозвучал. Но реакция была уже не та. Гильдийцы замешкались. Они переводили взгляды с моего котла на своё оружие, с искажённого лица своего лидера — на собственные руки, которые секунду назад сами собой разжались. Они колебались. Цепкая хватка страха и дисциплины была подточена.

Лишь один отреагировал мгновенно, без тени сомнения. Астарион. Его эльфийское лицо, всегда носившее маску превосходства, теперь искривила злоба. Он понял, что происходит что-то непоправимое, что нужно резать, а не думать.

— Сдохни уже! — прошипел он, и я ощутил волну сконцентрированной, леденящей энергии, исходящую от него.

Его длинные ноги сделали два стремительных, почти невесомых шага, стирая расстояние. Тонкий, как игла, клинок в его руке метнулся к моему горлу — не для раны, для тихого, окончательного разреза.

Я увидел движение. Мозг зафиксировал блеск стали, холодную усмешку на тонких губах. Но тело… тело было тяжелым, эффекты умений уже рассеялись, пока я тянул время словами. Всё вокруг замедлилось, превратившись в череду безнадёжно запоздалых реакций: Телан поворачивал лук; Хлыщ отталкивался ногами, вскидывая кинжалы; Ригарт с рычанием наваливался на щит, чтобы прикрыть меня; Фунтик ударил копытами о плиты, готовясь к прыжку. Но они все были на долю секунды, на целую вечность позади.

Лезвие летело ко мне. И тут между мной и холодной сталью возникла рука. Обычная, сильная рука в простом, чуть испачканном мукой и жиром рукаве поварского кителя. Она не блокировала удар — она схватила запястье Астариона. Железная хватка, без колебаний, с абсолютной точностью. Сухожилия налились под кожей, но не дрогнули ни на йоту. Лезвие замерло в сантиметре от моей кожи, дрожа от бессильной ярости эльфа.

В следующее мгновение в Астариона врезался разъярённый Фунтик, отшвырнув его, как тряпичную куклу, в плотные ряды растерявшихся гильдийцев у стены.

— ХРЮ-У-У!

А я повернул лицо на того, кто спас меня. На спокойное, внимательное лицо.

— Джон? — вырвалось у меня, голос звучал глупо от неожиданности.

Он лишь слегка повернул голову, и в уголке его рта дрогнула знакомая, чуть застенчивая ухмылка. Но в глазах не было ни застенчивости, ни сомнений. Только твёрдая, холодная ясность.

— ДЖОООН⁈ — рёв Торрина потряс зал. Это был не крик, а вопль предательства, ужаса и лопнувшей последней надежды. — ПРЕДАТЕЛЬ! МЕРЗАВЕЦ! КАК ТЫ СМЕЕШЬ⁈

Джон же медленно повернул голову в сторону ложи. На его лице не было ни страха, ни раскаяния, лишь лёгкая усталая грусть, как у учителя, наблюдающего, как любимый ученик выбрал самый глупый путь.

— Ах, Торрин, как низко ты пал, — он покачал головой, и в этом жесте было больше сожаления, чем презрения. — А ведь у меня когда-то были на тебя надежды. Думал, под твоим началом эта гильдия сможет стать чем-то большим, чем сборище торгашей. — Голос его звучал спокойно и чётко, и это был уже не голос скромного, вежливого повара. Это был голос человека, привыкшего, что его слушают. — И «предать» тебя я не мог. Чтобы предать, нужно сначала служить. А я тебе, как и любой настоящей кухне, никогда не принадлежал. Я лишь… наблюдал.

И тогда лицо «Джона» поплыло. Не как маска — как отражение в воде, в которую бросили камень. Контуры заплыли, цвета смешались. Сползла сложная, многослойная иллюзия, скрывавшая настоящие черты. Исчезли наведённые морщины и налёт усталости, изменился сам разрез глаз — они стали чуть шире, чуть глубже. Тёмные, неприметные волосы посветлели и преобразились в цвет спелой пшеницы, уложившись в беспорядочные, но от этого только более живые пряди. Передо мной стоял молодой человек, казавшийся моим ровесником, с насмешливыми, невероятно яркими голубыми глазами. В них плескалось бесшабашное веселье, но на самой глубине — холодная, отточенная стальная решимость.

Он наконец посмотрел на меня. Взглядом… словно на ребёнка, который неожиданно совершил что-то умное, но всё ещё остаётся ребёнком. Взглядом, от которого одновременно становилось и жарко от возмущения, и холодно от инстинктивного осознания дистанции.

— Ну, привет, Безумный повар, — сказал он, и в его голосе зазвучали новые обертоны — лёгкий, почти певучий вызов.

Мой мозг лихорадочно пытался сопоставить образы. Кто он? Что происходит? Знание рецептов Ларона Дартона. Светлые волосы. Утончённо-агрессивная, безупречная кухня, ломающая все каноны. Странствующий повар. Он…

— Габриэль? — выдохнул я, и это имя прозвучало не как вопрос, а как приговор самому себе.

Он широко, почти мальчишески ухмыльнулся, демонстрируя идеально ровные, очень белые зубы. Но если на его лице не было и намёка на прямую угрозу, то всё моё существо ощутило её. От него волной накатила плотная, удушающая энергия. Давление присутствия. Давление абсолютного, неоспоримого мастерства, обретшего плоть. Меня буквально отшатнуло, я отступил на шаг, сам не понимая, почему тело ослушалось.

— Верно. А теперь, — его голос прозвучал спокойно, но каждое слово легло на плечи грузом, — тебе придётся заплатить за то, что оборвал такое веселье, — он перевёл взгляд на Торрина.

Он повернулся к ложе. Исчез. Нет, не исчез — он двинулся. Просто оттолкнулся ногами, и каменная плита под ним с глухим хрустом покрылась паутиной трещин. А через миг — меньше мига — он уже стоял на узком барьере ложи третьего этажа, балансируя с небрежной грацией кошки.

— Торрин Адгейл, — голос Габриэля прозвучал иначе. Глубже. — Ты разочаровал меня.

— Странствующий… повар… — только и успел выдавить из себя глава гильдии, его глаза были полны ужаса, более животным, чем от вида любого оружия.

Габриэль не стал тянуть. Одно плавное движение. В его руке, откуда ни возьмись, оказалась сковорода. Простая, чугунная, точно такая же, как была у меня.

Удар. Раздался негромкий, но отчётливый, мерзкий хруст. Адгейл рухнул с поломанными ногами.

— ААА-ААА! — истошный, нечеловеческий вопль Торрина разорвал оцепеневший зал.

Бам!

Глухой, тупой удар — сковорода плоской стороной обрушилась на что-то мягкое. Крики оборвались, сменившись хриплым, прерывистым клекотом.

Никто в зале не двинулся. Даже дышать, казалось, перестали.

А тот, кто секунду назад был Джоном Эртайном, подошёл к самому крашу ложи, глядя вниз, на меня. На его лице снова играла та самая, знакомая ухмылка.

— Можешь идти, Маркус, — кивнул он, словно разрешая ученику покинуть класс. — И надеюсь, в следующий раз твоя кулинария станет… интереснее. Ведь наше состязание так и не дали закончить. — Он сделал паузу, и его голос стал тише, но от этого только весомее. — Повторим?

Он смотрел на меня. А мне казалось, будто я смотрю в пасть спящему дракону, который только что приоткрыл один глаз. Холод прошибал до костей. Но… сквозь этот ледяной ужас пробивалось другое. Искра. Жгучий, ядовитый, невероятно живой азарт. Желание, исходящее из самой глубины, из той части души, что жаждет не просто выжить, а взять высоту. Я не хотел проиграть. Никогда.

— Да, — ответил я, и голос мой прозвучал хрипло, но твёрдо. Сдерживать дрожь от его энергии было почти невозможно, но я стоял, не отводя глаз. — Буду рад.

Он усмехнулся, словно услышал что-то ожидаемое, и махнул рукой — проваливай.

И мы пошли. Наша маленькая, разношёрстная группа двинулась через весь зал, мимо окаменевших гильдийцев, мимо пустых столов, утопая в гробовой тишине. Никто не сделал ни шага, чтобы преградить путь. Они смотрели на нас — нет, сквозь нас — всё ещё пытаясь осмыслить, что только что произошло.

Перед самыми массивными дверьми, ведущими из этого каменного чрева гильдии обратно в шумный, пахнущий жизнью город, я услышал голос системы. Он прозвучал тихо, почти осторожно.

Мне стал известен уровень Габриэля под классом «Странствующий повар». Желаешь узнать?

— Да, — тихо, уже про себя, ответил я, чувствуя, как что-то холодное сжимается у меня в груди.

Ответ: Габриэль обладает 95-м уровнем. И занимает 19-е место в глобальном классовом рейтинге поваров.

Девятнадцатое место. Не первое, нет. Но девятнадцатое из всех, кто когда-либо жил, готовил, боролся на этой кухне, именуемой миром. Кулинарная вершина, видимая с моего ничтожного подножья. Та сила, то давление, что едва не прибило меня к полу… И это всего лишь девятнадцатый.

Насколько же чудовищно сильны те восемнадцать, что стоят выше? А те, кто в первой десятке? А первый? Ответа сейчас не было. И от этого внутри всё сжалось в тугой, ледяной узел. Но в этом узле, рядом со страхом, тлел уголёк.

«Значит, мне придётся победить и его, и всех остальных… — пронеслось в голове, и мысль эта уже не казалась сумасшедшей. Она казалась… единственно возможной. — Похоже, стать лучшим поваром будет куда сложнее, чем я думал.»

И сложнее, и страшнее, и в тысячу раз интереснее. Двери распахнулись, врываясь шумом улиц, и я шагнул в этот шум, чувствуя, как за спиной, в каменной гробнице гильдии, навсегда остаётся часть прежнего, наивного себя. Мы двинулись к той самой громадной виверне. Народ вокруг заваливал нас вопросами. Но мы молча шли прочь. Впереди был долгий, безумный путь. И где-то в его конце ждал он. Габриэль.