Таверна в другом мире. Том 4

Глава 7

Холодильник открылся с тихим вдохом ледяного воздуха. Оттуда, из темноты, было извлечено главное действующее лицо первого акта — мясо, печень и жир в вине и специях.

— Освальд начинает сборку своего террина! — прогремел голос Тибериана.

Чистым, холодным ножом я отделил большую часть. Эта часть тут же отправилась к мясорубке. Не к какой попало — к старому, тяжёлому механическому жору с решёткой толщиной в палец. Рычаг с глухим скрежетом пошёл вниз, и из нутра аппарата, не спеша выходил очень мощный, жирный фарш весьма крупной фракции. Это была основа, сердцевина моего террина.

— Текстура — половина вкуса, — бубнил я про себя.

Эта часть не должна была стать пастой, в привычном понимании, наоборот, это будущая плоть террина, его фактура, тот самый укус, о котором забыли эти гонящиеся за шелковистой муссовой невесомостью. К этим тёплым рубиновым кускам присоединились фисташки, обжаренные до сухого, радостного щелчка. Они были изрублены без особого фанатизма, и отправлены в фарш. Всё — немедленно обратно в холод. Тепло — враг эмульсии.

— Поразительная скрупулёзность! — не унимался Тибериан. — Он отделяет фарши, как алхимик разделяет элементы! Для чего эта сложность? Время-то идёт!

— Ничего, скоро вы узнаете, для чего такая сложность, — ухмыльнулся я.

Оставшееся мясо, печень и жир, дважды пропущенные через решётку в несколько раз меньше прошлой, превратились в холодную, однородную, слегка влажную пасту. Она отправилась в стальную чашу магического измельчителя с режимом «ветер», который позволял насытить мой паштет воздухом без особых усилий.

— Система, таймер: две минуты на эмульгирование, — мысленно отдал я приказ.

Принято. Отсчёт начат.

Ледяные, ну или почти ледяные сливки я вливал тончайшей, нитевидной струйкой в рвущуюся на бешеных оборотах массу. Звук изменился — с тяжёлого, угрожающего рокота на влажный, липкий, живой хлопок. Это был звук рождения эмульсии. Жир, белок, влага — всё сливалось воедино под механическим насилием, превращаясь во что-то третье. Масса на глазах преобразилась: она стала блестящей, как шёлк после дождя, пышной и невероятно клейкой. Соль, перец, щепотка мускатного ореха.

— А теперь — главное, — с придыханием прошептал я.

Соединение двух фаршей — грубого, с фисташками, и нежной, шелковой связующей плоти — стало медитативным вымешиванием. Лопатка утопала в холодной, податливой массе, чувствуя, как исчезает граница, рождается одно целое.

— Освальд приступает к сердцевине своей закуски, — непременно прокомментировал Тибериан.

Я отщипнул крошечный комочек, спрессовал его в лепёшечку и бросил на раскалённую сковородку. Шипение было коротким и ясным. Аромат — глубоким, полным, сбалансированным. Вкус, проверенный кончиком языка, был…

— Отлично, — констатировал я про себя, не скрывая улыбки.

Ломтики бекона, полупрозрачные и жирные, легли внахлёст на вытянутую форму, как черепица древней кровли или латы добротных доспехов. Образовался съедобный саркофаг. Половина фарша, утрамбованная кулаком в плотный, ровный пласт. Сверху, как светлая жила в тёмном граните, легли брусочки той самой груши, что томилась в вине. Их томная, пряная сладость станет сюрпризом, вспышкой света в глубине. Оставшийся фарш. И завершающий слой бекона. Лавровый лист и веточка тимьяна сверху, как геральдическая печать. Длинная крышка и подготовленная водяная баня. Духовка, нагретая до ровных 160 градусов, приняла новую ношу.

— Система, таймер на террин: два часа. Целевая внутренняя температура — 68 градусов.

Принято. Контроль активирован.

«Ох, надеюсь система меня не подведёт.» — думал я про себя. При всех возможностях, что до того проявила система, я не мог понять, как она определит температуру продукта никак с ним не соприкасаясь. И мне оставалось только верить.

Получен новый уровень навыка «Кулинарное чутьё»: 2

— Это сколько нужно готовить, чтоб этот навык прокачать? — недоумевал я.

Но система решила отмолчаться.

А я же отправился к новому рубежу — солёной карамели.

— И в то время как мясо томится, он уже атакует фронт десерта! — возбуждённо кричал Тибериан. — Смотрите! Чистый сахар! Что он делает⁈

В сухом, идеально чистом медном сотейнике сахар под каплей лимонного сока начал свой путь от порядка к хаосу. Он плавился, клокотал, чтобы обрести цвет старого, тёмного, дорогого янтаря. Аромат витал острый, дымный, почти резкий — аромат тонкой грани между карамелью и гарью. Это была алхимия чистого превращения.

Я мог бы использовать «влажный» метод, он был безопаснее, но и дольше. Также, мог бы попросить систему указать мне, когда температура карамели достигнет нужной точки. Но этот соус был одним из тех, где нужно было один раз почувствовать — и больше никогда не ошибаться.

В нужный момент медный сотейник был отодвинут с жара и тут же в его бурлящую, янтарную пучину, с гневным, яростным шипением, влились горячие сливки. Масса вздыбилась белоснежной лавиной, угрожая убежать, но быстрые, уверенные взмахи венчика усмирили бунт. Затем — кубики ледяного масла, каждый из которых, растворяясь, делал субстанцию всё более глянцевой, тягучей, сияющей. Финальный аккорд — соль. Не флёр-де-сель, но тоже сгодится. Она не сделает карамель солёной. Но даст тот самый акцент, изюминку.

Я отставил сотейник остывать, положив сверху тонкий слой плёнки в «контакт». На плите булькали три сотейника, в духовке томился террин, в тёплом жиру плавали лягушачьи ножки. Система тихо отсчитывала секунды и градусы в углу зрения.

— Пока всё вроде под контролем, — прошептал я тихо и мой взгляд встретился с глазами Телана, Ноэль, да и прочих, — И чего вы так пялитесь? — не понял я. Они действительно смотрели на меня, как на какое-то чудо-юдо.

Но времени думать над тем, что в головах у других, у меня не было.

Что мне нравилось в местных магических прибамбасах, так это то, что они были напичканы огромным количеством самых разных рун. Потому, я активировал руну «мороза» и принялся за самую специфичную часть.

— Система, температура чаши?

Минус пять градусов по Цельсию. Стабильна.

Идеально. В ледяную чашу я положил два контраста: дерзкий, пронзительный орочий-синий сыр, что был уж очень похож на горгонзолу, испещрённый сине-зелёными прожилками, и нежный, бархатный мягкий сыр близкий к рикотте. Затем аналог портвейна, тёмный и ореховый, и каплю лимонного сока. Щепотка белого перца — не для жара, а для призрачной остроты, лёгкого щекотания в послевкусии.

— Вот это уже по-нашему, — ухмыльнулся я.

Лезвия, вращающиеся со скоростью мысли, превратили сырные глыбы в гладкую, пастообразную, единую вселенную серо-голубого мрамора. Её характер был резок и сложен, как у дикого волка. И её нужно было одомашнить.

Рядом, в охлаждённой медной миске местного миксера, взбитые с сахарной пудрой сливки достигли пика совершенства — не просто мягких пиков, а устойчивых, холодных, снежных вершин. Они пахли детством и невинностью. Соединение стало священнодействием. Лопаткой я ввёл часть воздушной пены в сырную пасту — и та смягчилась, просветлела, будто сделав глубокий вдох. Затем остальные сливки вмешивались бережно, обволакивающими движениями снизу вверх. Воздух должен был остаться. Это был не замес, а вальс. В итоге родилась масса бледно-мраморного цвета, невесомая на вид, но несущая в себе скрытую мощь. Я разлил её по силиконовым полусферам — будущим ледяным планетам — и отправил в анабиоз морозкороба.

— Освальд! Что же вы сотворили⁈ Расскажите! — попросил Тибериан свесившись со своего помоста.

— Парфе из голубого сыра, — пожал я плечами.

— Смелый ход — взять вкус, который привык быть центром вселенной, и превратить его в спутник, в холодный, изысканный дух. Мягкий сыр и сливки — не маскируют его, а облачают в парчу. Портвейн добавляет тёплый фундамент, на котором держится эта ледяная башня. Это не сыр на тарелке. Это его сон, его замороженное эхо. И оно будет разговаривать со всем, что окажется рядом. Контраст температур, контраст ожиданий — вот его оружие. — выдал экспертное мнение тифлинг.

— Слушай, как у тебя язык не болит? — спросил я.

— Это всё тренировки!

И в этот же миг, будто чувствуя ритм, мир террина потребовал завершающего штриха.

Горячий, трижды процеженный бульон — кристально чистый, но невероятно насыщенный духом кролика, петрушки, лука и моркови — стоял в сотейнике, излучая золотистое тепло. И тут, я решил увеличить мой шанс на успех.

— Готовка с душой, тридцать единиц маны, — прошептал я.

Активация умения!

Мана: 64/105

И густой, концентрированный бульон начал подчиняться моему желанию одновременно с тем, как мана перетекала к нему. Он становился гуще, желировался. Я только сейчас, до конца осознал, как работает это умение. Не просто абстрактно повышает шанс, но напрямую влияет на состояния.

Теперь, охладить до состояния «жидкого мёда». Масса должна была начать желироваться у краёв, обретая первое, робкое тело, но оставаться текучей в центре. Любая спешка — и она станет комковатой. Слишком медленно — и террин остынет, и желейный слой ляжет неровно.

Я вплел в этот тёплый янтарь мелкие, идеальные кубики корнишонов и россыпь рубленой петрушки. Зелень и кислинка — как два ярких акцента на монохромном полотне.

Тут система напомнила о себе:

Террин достиг необходимой температуры!

— Понял-принял, — махнул я. Кажется, мы наконец становились командой.

Террин был извлечён. Я снял крышку, и на ещё дымящуюся, ароматную поверхность лег лёгкий пресс чтобы уплотнить структуру, выровнять плоскость для будущего зеркала. Теперь — 30 минут покоя здесь, на столе, в ритме с остывающим зельцем. Затем — краткий визит в холодильник. И только потом, когда оба достигнут точки идеальной встречи, дрожащий янтарь ляжет на плотную мраморную плоть.

Я вытер руки. Самое нервное, самое тихое и ответственное было позади. Оставалось лишь дождаться, когда миры окончательно оформятся. И затем — начать творить из них вселенную.

Я перешёл в новую фазу: фазу текстуры. Пока террин под грузом медленно принимал форму в холодильнике, а парфе из сыра затвердевало в ледяном саркофаге, настал час создать хруст. Не просто основу, а характер. И первой чертой — ореховый дакуаз.