Таверна в другом мире. Том 4

Глава 8

— Дамы и господа! Осталось всего два часа до феерического финала этой битвы! — разлетелся голос Тибериана. — Уважаемые судьи будут по очереди пробовать каждое блюдо! Притом они будут полностью изолированы от влияния извне! Рунолог уже подготавливает всё необходимое!

И я увидел, как перед нашим островом устанавливают длинный стол и пять стульев. Скорее всего, они изолируют судей от любых звуков и знаков, какие могут подать представители гильдии. Остаётся надеяться, что Виктор и его люди не подпустят никого.

«Сейчас не время думать об этом, — решил я. — Нужно заканчивать представление.»

Я рассыпал сотню граммов грецких орехов на противень. Они лежали, как неровные кусочки древней мозаики. Отправил в печь, разогретую до 160 градусов.

— Система, таймер: пять минут.

Принято.

Через пять минут знакомый, тёплый, землистый аромат поджаренных орехов ударил в нос, смешавшись с витающими в воздухе нотами вина, мяса и тимьяна. Это был новый аккорд в общей симфонии. Орехи, остывающие на решётке, были тёплыми, почти живыми. Главное — бросить их в комбайн горячими — и масла выйдут, превратив всё в жирную, липкую пасту. Воздушность будет убита в зародыше. Я дал им остыть ровно настолько, чтобы пальцы терпели тепло.

В чашу магического комбайна отправились остывшие орехи, миндальная мука и сахарная пудра. Несколько коротких, пульсирующих импульсов — ровно столько, чтобы не начался нагрев от трения. Просеивание через шёлковое сито стало ритуалом очищения. В ладони осталась нежная, бархатистая пудра цвета светлой карамели. Добавление кукурузного крахмала было стратегическим ходом — он впитает лишнюю влагу, подарив готовому изделию ту самую сухую, рассыпчатую элегантность.

— Фу… — выдохнул я. — Теперь меренга.

Это был далеко не самый сложный десерт, но в этом крался дьявол. Я взял куриные яйца, отделил белок от желтка. Тут следовало быть предельно осторожным. Даже капля желтка погубила бы всё.

Я подготовил медную миску, вытертую досуха и сияющую, как ритуальная чаша. Медь — лучший стабилизатор, её ионы укрепляют белковые связи лучше лимонного сока. Щепотка соли для усиления вкуса и прочности. И когда белок достиг комнатной температуры, пришло время начинать.

— Сначала медленно, до мягкой пены… Затем быстрее, до мягких пиков… А дальше сахар, до твёрдых… — проговаривал я про себя словно мантру.

Когда чаша была установлена, всё подготовлено. Я коснулся руны и ничего не произошло, магический миксер никак не отреагировал.

— Что? Нет… — не понял я.

Всё проверил, но мана совершенно не втекала в магические знаки. Они не работали.

И тут моя голова дёрнулась, глаза встретились с лукавым взглядом главы гильдии.

— Вот урод… — прошипел я. — Спокойно, Маркус, — говорил я себе. — Вряд ли мне заменят оборудование, придумают отговорку. И что делать?

Ситуация была отвратительной. Менять блюдо, рецептуру, значит поменять всю продуманную концепцию. Один кирпичик и вся конструкция развалится.

— Уо! Похоже у Безумного повара какие-то трудности! Неужели это конец⁈ — раздражающе прожужжал ведущий.

«Система, запомни алгоритм: медленно, до пены; быстрее, до мягких пиков; быстро до твёрдых пиков одновременно всыпая сахар. Поняла?» — спросил я мысленно.

Принято!

— Как начну, руководи мной, — бросил я. — Свирепый повар!

Активация умения!

Сила: 21

Ловкость: 22

Интеллект: 1

Восприятие: 9

Мана: 40/115

Время действия: 480 секунд

Моя сила и ловкость увеличились, но мысли начали ворочаться с поразительной медлительностью. Я понимал, что мне нужно делать, но тупо не мог сообразить с какой скоростью, как быстро или сильно взбивать белки. Рука взялась за венчик, другая легла на чашу сбоку.

И тут система дала указание:

Начинай. Сначала медленно, аккуратно.

И я словно робот задвигался. Силы и ловкости было немерено, восприятия для контроля тоже достаточно.

— Вот так? — спросил я, вращая венчик, словно практикант, впервые оказавшийся на кухне.

Система подсказала:

Всё верно. Сначала — ласково, почти нежно, позволяя воздуху проникнуть в белковую жидкость.

Я стал её инструментом. Руки знали, что делают, но мозг вообще не осознавал происходящее. Дерьмовое ощущение.

Затем ритм ускорился. Рука стала метрономом, венчик — расширением воли. Пена побелела, набухла, стала пышной и устойчивой.

Мне показалось, что в голосе системы проявилась нежность:

Теперь сахар, тонко, аккуратно.

Тонкой, непрерывной струйкой ввёл сахар.

Она продолжала говорить со мной:

Каждая крупинка должна раствориться, иначе при выпечке выступят слёзы.

Взбивал до тех пор, пока масса не стала глянцевой, плотной, как снежный сугроб.

Вот и всё, молодец, Маркус.

И после этих слов я почувствовал, как избыток силы ушёл, а разум вновь начал работать на нужном уровне.

— Вот же хрень! — выплюнул я. — Но… получилось!

— Что мы видим⁈ Безумный повар вручную взбил белки до пышной меренги! Откуда у простого повара такая сила, такой контроль⁈ Теперь, у меня нет сомнений, что он самолично победил Красную Лапу!

А я без колебаний перевернул миску над головой. Ни капли не дрогнуло. Моя компания на втором этаже вытянулась по струнке и захлопала в ладоши. Ну, кроме, естественно, Ноэль.

Я же поклонился и не смог сдержать улыбки. Не хотелось бы больше повторять подобное.

Теперь — самое тонкое. Соединение меренги и ореховой пудры. Не смешивание, а накладывание слоёв во избежание потери воздуха, пышности. Каждое движение гибкой лопатки из центра к краям было подобно взмаху крыла. Спешка — смерть. Резкость — разрушение. Нужно было сохранить каждый пузырёк драгоценного воздуха.

Готовая масса была густой, блестящей, с тысячами крошечных ореховых вкраплений, похожих на золотую пыль в мраморе.

Я взял мешки из тонкой кожи, аккуратнейшим образом переложил туда мою будущую меренгу и начал отсаживать на подготовленные листы, застеленные кожей. Она вообще оказалась на удивление универсальным средством, в мире, где нет пергамента или силиконовых ковриков. Наверное, даже с кожей как-то возились маги, раз так всё хорошо работает.

«Стоит признать, что гильдия и впрямь неплохо разбирается в кулинарии. Такое оборудование, столько приспособлений. Почти что современный мир. Только подход иной. Хотя, какая разница — наука или магия, когда всё работает.» — подумал я.

— Точка, точка, запятая… — шептал я.

Круги, ровные, как от штамповки, но каждый — живой. Мне не требовалось так много, но это давало возможность выбрать лучшие.

Духовка, остывшая до 140 градусов, ждала. Это уже не выпечка, а сушка. Медленная, деликатная дегидратация, которая превратит влажную массу в лёгкое, хрустящее облако.

— Система, таймер: 45 минут.

Принято.

Пока дакуаз превращался в облако, я создавал его противоположность. Грубая, неоднородная крошка из орехового теста. Ничего не должно пропадать. Обжарка на сухой сковороде — не для мягкости, а для усиления аромата и цвета. Золотистый оттенок, глубокий, почти дымный запах. Это и будет тот самый финальный, примитивный, честный хруст, контрастный утончённости всего остального. Простота, бьющая в цель точнее любого изыска.

— А теперь взгляните! — воскликнул Тибериан, его внимание приковалось к моим рукам. — Освальд берётся за плащевик! Лиловый мох! Гриб капризный, как придворная дама! Что он задумал?

Плащевик, похожий на фиолетовые морские кораллы, был очищен и нарезан на дрожащие, почти прозрачные пластинки. В отполированную до зеркального блеска сковороду я налил две ложки жира от конфи лягушек.

— Вот и мост, что создаст связь ингредиентов, — прошептал я.

Разогрел до появления лёгкой, сизой дымки.

Сковорода запела. Грибы должны были схватиться, слегка подрумяниться, но сохранить хруст. Никакой вялости. Встряхивание, постоянное движение. В момент, когда от них пошёл пар с диким лесным ароматом, я сдёрнул сковороду с огня и влил смесь яблочного уксуса и жидкого мёда.

Раздалось яростное, бурлящее шипение — звук мгновенной карамелизации. Смесь загустела на глазах, обволакивая каждый кусочек блестящей, кисло-сладкой глазурью. Я выложил грибы на решётку. Они остывали, превращаясь в кислотный, хрустящий снаряд, предназначенный прорезать жирную нежность лягушачьих ножек, как алмаз режет стекло.

Я отступил на шаг, вытирая лоб. Духовка гудела. Холодильник молчал. Морозилка хранила свой холодный секрет. Все долгие, медленные процессы подходили к концу. Оставалось самое сложное и самое прекрасное — собрать из этих разрозненных миров единую вселенную на тарелке. И сделать это за оставшийся час.

— Тишина… — его голос прозвучал не как окрик, а как приглушённый шёпот, подхваченный магическим рупором и разнесённый по залу. — Освальд подходит к точке невозврата для своей закуски. Заливка желе. Один неверный градус, одно лишнее движение — и три часа работы превратятся в прозрачную, дрожащую… неудачу.

«Интересно, откуда он знает, что я собираюсь делать?» — подумал я.

Я открыл холодильник. Оттуда, из царства холода, был извлечён террин. Он был тяжел, холоден и совершенен. Беконный «панцирь» застыл в идеальную, румяную, жирную мозаику. Снял пресс и плёнку — и передо мной предстала плотная, многослойная плоть, готовая принять своё зеркало.

А теперь — само зеркало. Желе в сотейнике. Весь последний час оно медленно остывало, пересекая невидимую границу. Оно находилось в идеальном, опасном, узком окне вязкости «жидкого мёда». Если перегреть — оно потечёт, как вода, и соберётся на дне позорной лужей. Если остыло — ляжет комками, испортив гладь. Я взял сотейник в руку. Температура была чуть теплее комнатной, почти температуры тела. Идеально. Масса была густой, но подвижной, с ярко-зелёными островками корнишонов и песчинками петрушки, застывшими в янтаре.

Я сделал глубокий, беззвучный вдох и взял в руки деревянную ложку. Первая порция, дрожащая и сияющая, коснулась поверхности террина. Это было похоже на выливание расплавленного золота на мрамор. Я распределял массу медленно, с невозмутимостью гравёра, стараясь создать идеально ровный, блестящий слой, толщиной не более трёх миллиметров.

Последняя ложка. Вздох, которого никто не услышал. Я перенёс форму обратно в холодильник движением, в котором не было ни тряски, ни колебаний — только плавность маятника. Дверца закрылась с тихим щелчком.

Ещё одна струна внутри, натянутая до звона, тихо отпустила. Самое сложное в террине было позади.

Тишина в моей зоне стала иной — не пустой, а насыщенной до предела. Воздух был густ от ароматов, которые теперь не рождались, а висели, как законченные аккорды: чеснок и тимьян из конфи, карамель от дакуаза, дымная глубина бульона. Настал час извлекать плоды самого долгого терпения.

Два с лишним часа они плавали в жире. Взял шумовку и извлёк одну ножку. Она висела на косточке, сияя нежным, медовым янтарём. Плоть, просвечивающаяся, почти желеобразная. Я прикоснулся пинцетом — и мясо, бархатистое и послушное, мягко сползло с кости, сохранив форму. Это был триумф не силы, а безволия — полного подчинения времени и температуре.

Одну за другой, с благоговением археолога, извлекающего хрупкие артефакты, я переместил сокровища на решётку. Жир, теперь уже не просто среда, а концентрированная душа блюда, обогащённая чесноком, цедрой и самим мясом, стекал с них тягучими, ароматными каплями. Я процедил его через марлю — и в сотейнике осталась чистая, прозрачная, золотая амбра, кулинарный нектар. Сами ножки, нежные до головокружения, отправились в холодильник. Им требовался холодный покой, чтобы собраться перед финальным, огненным актом карамелизации.

Я выпрямился, позволив усталости — не физической, а ментальной, накопленной за часы тотального контроля — на мгновение прокатиться волной. Взгляд медленно обвёл «поле битвы».

Духовка тихо гудела, завершая сушку хрустальных облаков дакуаза. Холодильник безмолвно хранил троицу: террин под ледяным зеркалом, парфе в ледяном плену и лягушек в предвкушении жара. На столе лежали плоды мгновенных побед: лиловый мох, застывший в кисло-сладком стекле, и тёплый ореховый крум, пахнущий осенним лесом.

Все долгие, медленные ритуалы — томление, застывание, сушка — свершились. Их магия воплотилась в материю. Теперь в воздухе висело новое, острое напряжение — напряжение финишной прямой.

Адреналин, дремавший все эти часы в глубине, начал свой тихий, нарастающий подъём, отдаваясь металлическим привкусом на языке и холодной ясностью в голове. Разум, отточенный часами монотонной работы, стал чистым, как лезвие. План, выстроенный с первой секунды, стоял незыблемо, как карта сокровищ, где каждый клад был уже найден.

Тишину в зале взрезал не колокол, а лёгкий, хрустальный звон фарфора — звук предельной точности. Я выстроил тарелки. Белые, холодные, абсолютно пустые холсты. Настал час не готовки, а искусства презентации. Времени больше не существовало. Остались только ритм, мысль и движение, отточенные до рефлексов.

Пространство кухни преобразовалось. Это была уже не лаборатория, а операционная для последней, самой тонкой операции. Каждый инструмент занял своё место: сияющие ложки для кнелей, нож, отточенный до молекулярной остроты, пипетки, кисти из натурального волоса.

— Система, финальный отсчёт. Статус всех компонентов, — мысленно приказал я. Система сегодня была очень отзывчива, что воодушевляло даже больше всего прочего.

Парфе: −8°C, переход в холод завершён. Текстура: бархатная, податливая.

Террин: +4°C. Желе: упругое, адгезия к стенкам формы ослаблена.

Лягушки: +3°C. Готовы к термошоку.

Дакуаз: комнатная температура. Сухость: 100 %.

Я с вызовом взглянул на главу гильдии. Тот наблюдал с предельной концентрацией, брови сошлись на переносице. Я указал на него пальцем и улыбнулся. И моя улыбка значило лишь одно: «Тебе конец.»

Я начал с самого хрупкого — с того, что не простит ни колебаний, ни тепла дрожащих рук.

На белый фарфор лег первый мазок — тёплая, солёная карамель, растёкшаяся по тарелке тонким, липким ледником. Рядом встала половинка яблока, срезом вверх, как чаша, полная тёмного мёда. Половинка ложки в левой руке, половинка в правой — и между ними, в воздухе, родилось идеальное, холодное яйцо из голубого сыра. Оно легло на карамель с тихим, едва слышным стуком. Хрустальный дакуаз занял место рядом, как ажурная, воздушная башня. На него, словно золотой песок времени, посыпался ореховый крум. Финальный акцент — единичный лист базилика, точка зелёной жизни во вселенной бежевых, золотых и янтарных тонов. Готово. Тарелки скользнули в прохладную нишу. Они будут ждать своего часа.

Новое блюдо: Ореховый дакуаз с запеченным яблоком, соленой карамелью и парфе с голубой плес…

— Не сейчас, — махнул я. — Расскажешь после того, как выиграю. Так интереснее, — шепнул я.

Принято.

— Обратите внимание, — голос тифлинга звучал с холодным, аналитическим уважением. — Он начинает с десерта. Смелый ход, показывающий не просто уверенность, а полный контроль над временем. Это мир контролируемых контрастов: тёплое против ледяного, хрупкое против рассыпчатого, сладкое против солёно-острого. Он не собирает блюдо. Он выстраивает его архитектуру. Каждый элемент — несущая колонна или декоративная деталь. Это уже не кулинария. Это скульптура из вкуса и температуры.

Нож, окунутый в кипяток и вытертый насухо, коснулся поверхности террина. Он разрезал его не с усилием, а с воздушной лёгкостью. Срез открылся миру.

Это был геологический срез вселенной. Румяный бекон — кора. Плотная, розовая будто телятина — мантия. Вкрапления изумрудных фисташек — драгоценные жилы. Светлая жила груши — кварцевая прослойка. И всё это — залитое идеально прозрачным, дрожащим янтарём желе, которое работало как увеличительное стекло, линза времени, через которую видны часы томления и слоёв.

Тяжёлый, совершенный ломтик лёг на холодную тарелку. Рядом притаилась кнель из лукового конфи — тёмная, сладкая, концентрированная эссенция. Долька той самой винной груши. И последний штрих — ложка дополнительного желе с корнишоном, которое, коснувшись тарелки, растеклось живым, дрожащим ручьём.

— Вот он, момент истины для закуски, — продолжал Тиберион, на которого я уже не обращал внимания. — Видите этот срез? Это не просто красиво. Это технический отчёт. Безупречное эмульгирование, отсутствие пустот, ровные слои.

Я сбросил кусочек жира на сухую сковороду — он мгновенно превратился в сизый, ароматный дымок. Пора.

Холодные ножки, покрытые застывшим жиром-панцирем, встретились с раскалённым металлом. Раздался звук — не шипение, а яростный, аппетитный хруст, звук мгновенной карамелизации. Кожа превращалась в золотистую, прозрачную, хрустальную броню.

Сорок пять секунд. Переворот щипцами. Ещё сорок пять. Запах ударил волной — взрывной, мясной, пронизанный чесноком и тимьяном. Щепотка крупной морской соли, падая с высоты, завершила танец.

На тёплую тарелку легла подушка из лилового мха, сияющего кисло-сладкой глазурью. Сверху — две ножки, дымящиеся, хрустящие, источающие тепло. Завиток лимонной цедры. Листик тимьяна. И кульминация: из пипетки на край тарелки упали две капли того самого, бесценного, ароматного жира от конфи. Они растеклись, выпустив в воздух финальный, завершающий аккорд — эхо долгого томления, замкнувшее круг.

— И вот финал! — голос Тибериона звучал теперь с чистым, неподдельным азартом. — Всё решают последние девяносто секунд! Он выжимает из томлёной нежности хрустящую текстуру, которую судьи услышат даже прежде, чем попробуют! Лиловый мох — не гарнир. Это кислотный контрапункт, яркая вспышка, не дающая богатству конфи утомить нёбо. А эти капли жира… это гениально. Это возвращение к истокам, финальная точка, падающая в конце длинного, сложного предложения. Всё продумано.

Последняя тарелка встала на место. Я отступил от стола, опустив руки.

Передо мной, выстроенные в безмолвный парад, стояли три вида тарелок. Холодная, геометричная поэма десерта. Суровая, элегантная эпитафия террина. Дымящаяся, чувственная ода лягушкам.

Гонг, или колокол, или просто хриплый выкрик Тибериана «ВРЕМЯ!» прозвучал где-то на заднем плане сознания.

Адреналин, достигший пика в последние секунды, отхлынул. На его месте осталось чистое, пустое, выжженное пространство — тишина после битвы. Не радость, не триумф — пока ещё нет. Только глубокая, бездонная усталость.

Поле боя опустело. Остались только произведения. Теперь их судьба принадлежала пяти случайным прохожим за дверью. А я мог только ждать. И смотреть на свои миры, застывшие на фарфоре.

И вдруг, чары кухни спали. Я услышал. Всё сразу. Не сфокусированную тишину своей кухни, а оглушительный, многоголосый гул зала.

— … а запах-то, запах чесночный доносится, прямо слюнки…

— Ничего не понимаю в этих лягушках, но груша с мясом — это же нелепо!

— Слишком вычурно, слишком много всего!

Сквозь гул я слышал крики Телана и «героев» которых он похоже взял под своё крыло: «БЕЗ-УМНЫЙ ПО-ВАР! БЕЗ-УМНЫЙ ПО-ВАР! БЕЗ-УМНЫЙ ПО-ВАР!» Ноэль отдалилась от них и следила за мной томным взглядом попивая из тонкого бокала. Фунтик хрюкал и рычал на каждого в радиусе десятка, кто решился критиковать мои блюда. Гром летал над потолком, словно запоминая каждого, кто не поддерживал меня.

И тут, в самый этот миг, когда стена звуков обрушилась на меня, с левой стороны возник Джон. Он ставил на стол три тарелки. Рядом с моими. Его лицо было спокойным, но в глазах — вызов.

— Ну что, — сказал он, его голос пробился сквозь шум, как нож. — Доволен тем, что вышло?

Мой взгляд скользнул по его блюдам. Чистые линии. Минимализм. Идеальные пятна соусов. Они кричали о контроле. Я почувствовал, как адреналин, спавший после финиша, снова ударил в виски. Но ответ родился сам, сухой и холодный.

— Мог и лучше, — бросил я, не глядя на него.

— Тогда, — с другой стороны зазвенел, как лезвие по стеклу, высокомерный голос. Это была эльфийка. Она ставила свои тарелки с изящным, почти брезгливым движением. — Тебе следовало сделать лучше.

Она не смотрела на меня. Смотрела на свои творения, на Джона, на зал.

Я медленно повернул голову, окидывая их обоих взглядом. Плечи поднялись в ленивом, почти невинном пожатии.

— Думаю, мне и половины сил достаточно, — сказал я тихо, но так, чтобы они оба услышали, — чтобы мои блюда были в два раза лучше ваших.

Позади что-то тяжёлое грохнуло о стол. Это был орк. Он водрузил свои тарелки, каждая из которых могла служить щитом, с таким треском, что наши изящные сервизы подпрыгнули.

— ДУМАТЬ НЕ НАДО! — прогремел он, и в его раскатистом голосе был простой, ясный мир. — ВКУС РЕШИТ! МЯСО — СИЛА!

Тифлинг-ведущий взлетел на своё место, его глаза горели азартом:

— ВОТ И ВСЁ! — его певучий голос перекрыл все остальные, натягивая тишину, как струну. — КУЛИНАРНАЯ БИТВА ПОДХОДИТ К КУЛЬМИНАЦИИ! УЖЕ НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИТЬ! ТАК ДАВАЙТЕ ЖЕ ВЗГЛЯНЕМ, ЧТО ПРИГОТОВИЛИ ЭТИ ПОВАРА!

Он взмахнул рукой, и яркий луч света упал на наш стол. На наши тарелки.

А Виктор вывел пятерых судей из комнаты в то время, как официанты выставляли тарелки на стол.

Момент настал. Пути назад больше нет.

Теперь только вкус решит — кто прав, а кто нет.