Ты под запретом

Глава 27

Я опускаюсь на корточки, и мои дрожащие руки ложатся на хрупкие плечики Аси. Заглядываю в её испуганные глаза и пытаюсь собрать всю свою волю в кулак. Я должна быть сильной, хотя бы ради неё.

— Послушай меня, малышка. Я не знаю, что там происходит, но тебе лучше подождать у Кати.

— Не хочу к Кате! — Асины глаза мгновенно наполняются слезами. Её нижняя губа начинает дрожать, и моё сердце буквально разрывается на части. — Хочу домой! К маме!

— Ася, пожалуйста, — я из последних сил стараюсь сохранять спокойствие, хотя внутри всё кричит от тревоги. — Я обещаю, что вернусь за тобой, как только узнаю, что происходит. Это ненадолго, правда-правда.

— Ты не обманешь? — её голос дрожит, а по щекам катятся крупные слёзы, оставляя влажные дорожки.

— Нет, родная, — я прижимаю её к себе, чувствуя, как её маленькое тельце дрожит. — Я никогда тебя не обману. Обещаю, что всё будет хорошо.

Ложь. Я всем нутром чувствую, что ничего хорошего не будет, но не могу допустить, чтобы Ася видела то, что происходит у нас дома.

— Пойдём, — я беру её за холодную ладошку и быстро веду к дому Кати, который находится в конце улицы.

Когда мы подходим к калитке, я опускаюсь перед сестрой на колени, заглядывая в её заплаканное личико.

— Асенька, я вернусь за тобой очень скоро. Обещаю, — мой голос звучит почти умоляюще. — А пока поиграй с Катей, хорошо? Она будет тебе рада.

— Ты точно скоро вернёшься? — её голос звучит так жалобно, что у меня душа разрывается.

— Точно-точно, — я целую её в лоб. — Будь умницей, малышка. И помни, я люблю тебя больше всего на свете.

Мы прощаемся, и я бегу к нашему дому, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой болью в груди. У меня ужасное предчувствие. Что-то случилось...

По мере приближения к дому я начинаю различать голоса. Мама, Борис и двое полицейских стоят во дворе и о чём-то оживлённо разговаривают. Я замедляю шаг, прислушиваясь.

–...ему срочно деньги были нужны. Да-да, из посторонних только он у нас бывал. Каждый день, — доносится до меня голос Бориса.

Я замираю, чувствуя, как всё внутри покрывается толстой коркой льда. Неужели он говорит об Илье? О господи…

— Что здесь происходит? — мой голос звенит от напряжения, когда я захожу во двор.

Все оборачиваются. Борис смотрит на меня с каким-то странным удовлетворением, которое мгновенно сменяется наигранной озабоченностью.

— Ну что, не слушала меня? — говорит он, качая головой с фальшивым сожалением. — Ты кого в дом привела, Полина?

Я стою, не понимая, что происходит, но чувствуя, как внутри нарастает ужас. Мама подходит ко мне, её лицо бледное, глаза красные, словно она плакала.

— Полина, из моей шкатулки пропали украшения, — говорит она дрожащим голосом, не глядя мне в глаза.

— Что? — я чувствую, как земля уходит из-под ног, как реальность вокруг меня начинает плыть и искажаться. — Как такое возможно?

— Это Илья их украл, больше некому, — мама произносит это с такой уверенностью, что у меня перехватывает дыхание. — Ему ведь нужны деньги на лечение матери.

Нет, это всё не со мной происходит. Это какой-то кошмарный сон, от которого я никак не могу проснуться.

— Мы поедем на обыск, — говорит один из полицейских Борису. — Если украшения найдутся у подозреваемого, будем оформлять задержание.

— Он этого не делал! — кричу я, не контролируя себя. — Это невозможно! Вы не можете просто так ворваться к нему домой! У вас нет никаких доказательств!

— Полиция сейчас разберётся, что возможно, а что нет, — холодно отвечает Борис, и в его глазах я вижу ледяной блеск, от которого мне становится по-настоящему страшно.

Полицейские направляются к калитке. Я бросаюсь за ними, готовая на всё, чтобы остановить этот кошмар, но Борис хватает меня за руку, и его пальцы впиваются в мою кожу до боли. Я чувствую, что останутся синяки, но физическая боль сейчас ничто по сравнению с тем, что творится в моей душе.

— Стой, — шипит он и тащит меня в тень яблонь, подальше от чужих глаз и ушей.

— Отпусти меня! — я пытаюсь вырваться, но его хватка только усиливается. Я чувствую его силу и понимаю, что физически не смогу с ним справиться.

— Я знаю, что он был вчера в нашем доме, — говорит Борис, наклоняясь так близко, что я чувствую запах его вонючего одеколона и мятной жвачки. От этой близости меня тошнит. — А сегодня твоя мать обнаруживает, что пропала часть её украшений. Совпадение, да?

И тут меня осеняет… Нет, это не совпадение. Это подстава. Борис хочет подставить Илью. Волна ярости поднимается во мне, затапливая всё внутри.

— Ты... ты всё подстроил… Ничтожество, — выплёвываю я, пытаясь вырваться.

Борис хватает меня за плечо и больно сжимает, а его лицо искажается от злости. Я вижу его настоящего — без маски добропорядочного отчима, которую он обычно надевает на людях.

— Какая ты догадливая. Шутки кончились, поняла меня? — его голос звучит тихо, но от этого ещё страшнее. В нём слышится такая угроза, что холодок пробегает по спине.

Я с ужасом смотрю на него, не узнавая человека, с которым прожила под одной крышей несколько лет. Кто он такой? Чудовище. Монстр в человеческой оболочке.

— Сядет твой Илюша, как и его папаша, — продолжает Борис с мерзкой ухмылкой, от которой меня передёргивает. — И по делом ему будет. Но ты можешь это исправить.

— Я вернусь в Москву, если ты так хочет, — говорю я, чувствуя, как дрожит мой голос от отчаяния. — Только не трогай Илью.

Борис усмехается, и эта усмешка пробирает меня до костей. В ней столько превосходства и жестокости, что я физически ощущаю, как сжимаюсь под его взглядом.

— Если бы всё было так просто, тебя бы уже увезли туда силой, — он качает головой. — Но дело в том, что этот Илья от тебя не отстанет. Он придумал себе, что любит тебя, что будет бороться за эту бессмысленную любовь. А мне эта назойливая деревенская муха в жизни не нужна. И без него проблем хватает.

Я не понимаю, к чему он клонит. Страх сковывает меня, мешая думать ясно.

— Так чего ты хочешь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Надо открыть парню глаза на тебя, — Борис говорит это почти ласково, и от этого мне становится ещё страшнее. — Ты дашь показания против него.

Внутри у меня всё рушится. Я чувствую, как воздух становится густым и тяжёлым, не давая нормально дышать.

— Я никогда этого не сделаю, — мотаю головой, не веря своим ушам.

— Ну тогда твой дружок просто сядет, — спокойно говорит Борис, словно обсуждает погоду. — Посидит пару лет, подумает. Может, даже выйдет оттуда человеком.

— Он тем более сядет, если я дам против него показания, — говорю я, не понимая логики Бориса. — В чём смысл?

Борис вздыхает, словно объясняет что-то очень простое маленькому ребёнку.

— Всё просто: ты скажешь полиции, что когда Илья вчера был у нас дома, то мог спокойно перемещаться по дому, ты его не контролировала. Он мог беспрепятственно побывать в любой комнате, — Борис делает паузу, наблюдая за моей реакцией. Его глаза блестят от удовольствия, с которым он наблюдает за моими мучениями. — А я заберу заявление. Скажу, что жалко парня, оступился, больной матери хотел помочь. Его отпустят в тот же день. Максимум на следующее утро. Я консультировался со своим юристом, можешь не переживать.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Неужели он действительно всё это продумал заранее? Неужели он настолько жесток и расчётлив?

— А если промолчишь или хоть слово кому скажешь о нашем разговоре, — продолжает Борис, — то можешь копить деньги на передачки своему деревенскому принцу. Уж я прослежу, чтобы он сел, никаких денег на это не пожалею.

— Нельзя посадить человека только на основании домыслов, — говорю я, хватаясь за последнюю соломинку. Внутри теплится слабая надежда, что всё это блеф, что он не может так просто сломать чужую жизнь.

Борис мерзко смеётся, и этот смех заставляет меня вздрогнуть. В нём столько самоуверенности и превосходства, что надежда угасает, не успев разгореться.

— Насчёт доказательств не переживай, они уже на месте.

Меня словно окатывает ледяной водой. Я понимаю, что Илье подбросили украшения. Борис всё продумал. Он загнал меня в угол, из которого невозможно выбраться.

— Ты чудовище, — говорю я с таким презрением, какого никогда раньше не испытывала ни к одному человеку. Каждое слово пропитано ядом.

— Мне плевать, что ты обо мне думаешь, — пожимает плечами Борис. — Ты сейчас пойдёшь к нему в дом и, когда тебя полицейские будут допрашивать, скажешь им то, о чём я тебя попросил. И поубедительнее. После такого предательства ты твоему Илюше и даром будешь не нужна. Он наконец-то отстанет от тебя, а мы сегодня вечером вернёмся в Москву. Поняла меня?

В ушах звенит от ненависти к Борису. Я никогда не думала, что могу так ненавидеть человека. Мне хочется кричать, хочется ударить его, хочется убежать далеко-далеко, но я не могу пошевелиться. Я в ловушке.

Борис дёргает меня за плечо. Его пальцы впиваются в мою кожу с новой силой.

— Поняла или нет? Только от тебя зависит, сядет твой Илья или нет.

Я медленно киваю, чувствуя, как что-то внутри меня окончательно умирает…

Мы едем к дому Ильи на машине — я, Борис и мама. Каждый метр этого пути ощущается, как дорога на эшафот. Я смотрю в окно невидящим взглядом, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Мама пытается взять меня за руку, но я отдёргиваю её, как от огня. Не могу сейчас даже смотреть на неё. Не могу поверить, что она участвует в этом. Что она позволяет Борису разрушать чужие жизни.

Когда мы подъезжаем, я вижу, как Илью выводят в наручниках из дома. Прямо на моих глазах. Это зрелище разрывает моё сердце на части. Его лицо бледное, но спокойное. Он держится прямо, с достоинством, которое я так уважаю и люблю в нём. Даже сейчас, униженный и оклеветанный, он не теряет себя.

Я понимаю, что не могу допустить, чтобы Илью посадили ни за что. Пусть лучше мы никогда не будем вместе. Пусть он возненавидит меня, но останется на свободе. Эта мысль придаёт мне сил для того, что я должна сделать.

Следом за Ильёй выходит ещё один полицейский, который выносит что-то в прозрачном пакете. Борис и мама бросаются туда, как стервятники на добычу.

— Это ваши украшения? — спрашивает полицейский у мамы.

— Да, мои, — кивает она.

Полицейский приглашает понятых — двух соседей, которые уже столпились у забора, привлечённые шумом.

Я медленно захожу во двор на ватных ногах. Боюсь смотреть на Илью, который стоит в наручниках в нескольких метрах от меня. Наши взгляды всё равно встречаются, и я вижу в его глазах недоумение и боль. Такую глубокую боль, что мне хочется кричать.

Полицейский подходит ко мне и достаёт блокнот.

— Вы знаете подозреваемого?

Я киваю, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Был ли он вчера у вас дома?

— Да, — мой голос звучит хрипло, будто я не говорила несколько дней. Каждое слово даётся с трудом.

Набираюсь смелости и снова поднимаю взгляд на Илью. Он беззвучно произносит губами: «Это не я». Я смотрю на его любимые черты лица, и душа моя в этот момент раскалывается на части. Я знаю, что он не виноват. Знаю, что предаю его. И ненавижу себя за это.

— Оставался ли подозреваемый в доме без присмотра? — спрашивает полицейский.

Я смотрю на Илью, мне кажется, что ещё чуть-чуть и я потеряю сознание. Внутри я задыхаюсь, каждый удар сердца отдаётся болью во всём теле, но внешне я остаюсь спокойной.

— Девушка, я задал вам вопрос, — полицейский повторяет громче. — Оставался ли подозреваемый в доме без присмотра?

Я вспоминаю слова Бориса о том, что если промолчу, то Илья сядет, и тихо произношу:

— Да. Он выходил из комнаты.

Мой голос звучит чужим, словно говорит кто-то другой. Но это я. Я и только я предаю человека, которого люблю.

— И как долго его не было?

На лицо Ильи опускается тень разочарования. Я вспоминаю наш чудесный вчерашний вечер вместе, как он выходил минут на пять, чтобы сорвать для меня цветы. Цветы, которые до сих пор стоят у меня в комнате. Символ нашей любви, которую я сейчас уничтожаю собственными руками.

— Минут двадцать, — говорю я и опускаю глаза, не в силах больше смотреть на него.

Полицейский что-то записывает в блокнот и даёт указания грузить Илью в машину.

Илья не произносит ни слова, и это пугает меня больше всего. Я понимаю, что он только что принял моё предательство. Принял и осознал. И это молчание красноречивее любых слов.

Вдруг из дома с помощью ходунков на крыльцо выходит мама Ильи. Её лицо искажено непониманием и болью. Она выглядит такой хрупкой, такой беззащитной, что моё сердце сжимается от жалости и стыда.

— Илюша! — кричит она, и её слабый голос полон отчаяния.

Илья оборачивается на её крик. Он вырывается из рук полицейских и бежит к матери. Я не смотрю, но слышу, как он говорит ей:

— Мама, всё будет хорошо, это недоразумение. Я скоро вернусь, обещаю…

Его снова ведут к машине и увозят в неизвестном направлении. Я стою в оцепенении, не в силах пошевелиться. Что я сейчас наделала?

Мама Ильи рыдает на крыльце. Я вижу, как соседка подходит к ней, обнимает за плечи и уводит в дом. Я хочу пойти к ней, утешить, сказать, что это всё моя вина, что я сделаю всё, чтобы её сына отпустили. Но понимаю, что не имею на это никакого морального права. Я только что предала её сына. Я предала и её саму.

Мама и Борис дают ещё какие-то комментарии полицейским. Потом мама подходит ко мне и хочет обнять, но я отталкиваю её.

— Заберите Асю от Кати Морозовой, — цежу я сквозь зубы и ухожу, не оглядываясь.

— Полина, подожди! — мама пытается остановить меня, но я отмахиваюсь от неё.

— Оставьте меня в покое! — кричу я, не заботясь о том, что нас могут услышать. — Все вы!

Я почти бегом бегу к реке. Туда, где нет людей. Где никто не увидит, как я распадаюсь на части. Ноги несут меня сами, я не разбираю дороги, спотыкаюсь о корни и камни, но не останавливаюсь.

Добежав до берега, я падаю на колени. Слёзы душат меня, я не могу дышать. Боль в груди такая сильная, что кажется, я сейчас умру. И может быть, это было бы лучшим выходом.

— За что? — кричу я в пустоту.

Я плачу, пока у меня не заканчиваются слёзы. Смотрю на гладь воды и думаю, что лучше бы я тогда утонула. Асю бы спасли, а меня нет. Ничего этого бы не произошло, мне бы не было так больно.

Я знаю, что Илья не простит моего предательства. Я сама себя не прощаю. Но по крайней мере его отпустят. И это главное. Пусть он будет свободен, пусть ненавидит меня всю жизнь, но будет свободен. Эта мысль — единственное, что держит меня на поверхности, не даёт утонуть в отчаянии.

— Поля! Полечка! — вдруг слышу я за спиной крик Аси.

Я быстро вытираю слёзы рукавом и оборачиваюсь. Сестрёнка бежит ко мне, её лицо искажено тревогой.

— Что с тобой? — она обнимает меня, и я чувствую, как её маленькие ручки обвиваются вокруг моей шеи.

— Всё хорошо, малышка, — говорю я, обнимая её в ответ и прижимая к себе так крепко, словно она — мой единственный якорь в этом мире. — Всё будет хорошо…

Ещё одна ложь. Ничего больше не будет хорошо. Никогда…

Через несколько часов мы всей семьёй в тишине выезжаем в Москву. Наш отпуск в Порошино закончился на месяц раньше запланированного срока. Я сижу на заднем сиденье с Асей, которая заснула, положив голову мне на колени. Я механически глажу её по волосам, глядя в окно на проносящиеся мимо деревья и дома. Внутри меня нет ничего, только пустота. Огромная, бездонная пустота, которая поглотила все чувства, кроме вины и боли.

По пути мы заезжаем в полицейский участок, куда забрали Илью. Борис при мне пишет новое заявление о том, что не имеет претензий к Илье Зимину.

— Когда его выпустят? — спрашиваю я у полицейского, когда он принимает заявление.

— Завтра утром, — равнодушно отвечает он.

— Почему так долго? — возмущаюсь я. — Если заявление забрали, его должны отпустить немедленно!

— Такой порядок у нас, — пожимает плечами полицейский. — Документы нужно оформить, у начальства подписать.

Я понимаю, что ничего не могу с этим сделать. Главное, что завтра утром он уже будет на свободе.

Мы с Борисом выходим из участка, он смотрит на меня с торжествующей улыбкой, от которой меня тошнит.

— Довольна?

Я не отвечаю. Молча сажусь в машину и пристёгиваюсь. Смотрю в окно и мысленно прошу у Ильи прощения, хотя знаю, что он никогда меня не простит. И я его понимаю.

Борис заводит машину, и вся семья Ароновых в тишине едет в сторону Москвы. Я чувствую, как с каждым километром, отдаляющим меня от Ильи, моё сердце медленно угасает. Но я знаю, что сделала правильный выбор. Единственный возможный выбор. Я спасла его свободу ценой нашей любви и его доверия. И теперь мне придётся с этим жить.

Илья как-то сказал, что я сильнее, чем думаю. Что ж, скоро мы это проверим…