Ты под запретом

Эпилог

Я смотрю на своё отражение в зеркале и не узнаю себя. Неужели эта девушка с ярко накрашенными, но пустыми глазами и натянутой улыбкой — я?

Провожу пальцами по холодному стеклу, словно пытаясь пробиться к той, настоящей Полине, которая осталась где-то по ту сторону. Но я знаю — это бесполезно. Внутри меня зияет пустота, чёрная дыра, поглотившая всё живое. Моя душа, моё сердце, моя суть — всё выжжено дотла теми, кого я называла семьёй.

С того дня, как мы приехали в Москву, прошла неделя. Борис решил, что мы можем вернуться в «наш» дом, поэтому сейчас я стою в своей огромной комнате, которую теперь ненавижу всей душой. Я смотрю на стильный ремонт с дизайнерской мебелью и шёлковыми шторами и чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Каждый сантиметр этого пространства пропитан ложью. Каждая вещь кричит о фальши.

Первые несколько дней я не выходила отсюда, ничего не ела, ни с кем не говорила, пытаясь собрать осколки своей души. Спойлер: у меня ничего не вышло. Я не заходила в социальные сети и мессенджеры с момента возвращения. Никто из моих так называемых друзей даже не знает, что я снова в Москве. Впрочем, какая разница? Та Полина, которую они знали — беззаботная, улыбчивая девочка из богатой семьи, — умерла. Её больше нет и никогда не будет.

Но три дня назад всё изменилось. Вселенная, которая, казалось, окончательно отвернулась от меня, вдруг подарила мне смысл. Горький, ядовитый, но смысл.

Я случайно услышала разговор Бориса с Петром Иосифовичем Носовым — тем самым, к которому меня хотели отправить жить в Москву. Они говорили обо мне. Точнее, о моей... девственности.

— Пётр Иосифович, — елейный голос Бориса сочился фальшивой почтительностью, — наша семья чтит традиции. Полина — чистая, невинная девушка.

— Это хорошо, — голос Носова звучал удовлетворённо. — Вы же знаете, какие у нас правила. Павел — мой наследник, и его жена должна быть... как бы это сказать... нетронутой. Старомодно, конечно, но традиции есть традиции.

Я стояла за дверью, зажав рот рукой, чтобы не выдать себя. Они обсуждали меня как товар на рынке! Моя девственность стала предметом торга между двумя пожилыми мужчинами.

И знаете, что самое страшное? Я даже не удивилась. Наоборот, теперь всё встало на свои места. Вот почему Борис так взбесился, когда узнал, что я стала встречаться с Ильёй. Вот почему мама читала мне нотации по поводу ошибок юности и «неподходящего мне парня». Я могла «испортиться» и потерять свою ценность.

Ирония в том, что именно это и произошло. Как же я благодарна себе за то, что решилась в ту ночь отдаться Илье. Проклятой девственности больше нет, а значит я больше не предмет их убогой сделки. Я свободна.

Но это не всё. Я узнала ещё кое-что — породниться наши семьи хотели не просто так. Борис хотел «по-родственному» продать Петру Иосифовичу свой увядающий бизнес по завышенной цене и остаться там номинальным руководителем. Выгодно и очень удобно — меньше ответственности, больше денег. А я — всего лишь разменная монета в этой сделке.

Вернувшись в комнату, я сначала смеялась до слёз, до истерики. А потом плакала, долго и безутешно, выплакивая всю боль, всё разочарование, всю ненависть. Но это были последние мои слёзы. Я поклялась себе, что больше никогда не заплачу ни из-за Бориса, ни из-за мамы, ни даже из-за Ильи. Хватит.

Ещё в день нашего приезда я приняла решение, что уйду из этого дома, потому что мне здесь не место. Но перед этим поставлю жирную точку в этой истории.

Я усмехаюсь своему отражению, медленно проводя кистью по губам. Ярко-красная помада ложится идеально. Цвет крови. Цвет моего искалеченного сердца.

Достаю из сумочки конверт и провожу по нему пальцами, чувствуя шероховатость бумаги. Внутри — моё оружие на этот вечер. Моя сладкая месть и свобода. Глубоко вдохнув, я поправляю причёску, расправляю плечи и выхожу из комнаты. Пора.

В гостиной уже собрались все: Борис в своём лучшем костюме, мама в новом платье, Пётр Иосифович — худощавый мужчина с длинной седой бородой и его сын Павел. Мой «жених». Фу, меня аж передёргивает от одной мысли об этом.

— А вот и наша красавица! — восклицает Борис, увидев меня. — Полиночка, мы уже заждались.

Я улыбаюсь. Широко, искренне, так, что у меня даже щёки начинают болеть.

— Добрый вечер всем, — говорю я мелодичным голосом. — Простите за опоздание.

— Ничего страшного, — отвечает Пётр Иосифович, окидывая меня оценивающим взглядом, словно лошадь на аукционе. — Красота требует времени, не так ли?

Я киваю и сажусь за стол, чувствуя на себе взгляд Павла. Он смотрит на меня так, будто я — дорогая машина, которую ему вот-вот подарят.

Борис разливает шампанское. Я беру бокал и делаю глоток. Пузырьки щекочут нёбо, а алкоголь разливается теплом по телу, притупляя нервное напряжение. Я обычно не пью, но сегодня особенный день. Сегодня можно, для храбрости.

Ужин проходит в напряжённой атмосфере светской беседы. Пётр Иосифович рассказывает о последних новостях в строительной сфере, об их с Павлом паломничестве в Иорданию, Борис кивает и поддакивает, а мама молчит, изредка бросая на меня тревожные взгляды. Я улыбаюсь, поддерживаю разговор, играю роль идеальной дочери, хотя внутри меня всё кипит от отвращения и ненависти.

Хорошо, что Аси сегодня нет дома. Я настояла, чтобы её отправили с ночёвкой к подруге. Моя маленькая сестрёнка не должна видеть то, что произойдёт сегодня.

Когда подают десерт, изысканный чизкейк с малиновым соусом, я решаю, что момент настал. Встаю, привлекая всеобщее внимание.

— Прошу прощения, — говорю я, демонстративно держась за живот. — К сожалению, вынуждена вас покинуть. Я не очень хорошо себя чувствую после аборта. Пойду прилягу.

В гостиной воцаряется гробовая тишина. Мама застывает с вилкой в воздухе, а её лицо белеет. Борис смотрит на меня выпученными глазами. Бедный Пётр Иосифович чуть не давится чизкейком, а Павел открывает рот, как выброшенная на берег рыба.

— Что... что ты сказала, Полиночка? — наконец выдавливает из себя Носов-старший.

Я улыбаюсь ещё шире.

— Аборт, — повторяю я отчётливо, смакуя каждый звук. — Прерывание беременности. Уже третье за последние два года, представляете? — я делаю паузу, наслаждаясь шоком на их лицах. — Врач говорит, что нужно быть осторожнее, а то могут быть проблемы с деторождением в будущем.

— Полина! — рявкает Борис, вскакивая со стула. — Прекрати немедленно!

— Борис Иванович, — медленно произносит Пётр Иосифович, — я был уверен, что девушки в вашей семье более... целомудренные.

Я небрежно машу рукой, чувствуя, как адреналин бушует в крови.

— Ох, своё целомудрие я в последний раз видела лет в четырнадцать, — беззаботно говорю я. — Но, если честно, тот самый первый раз я даже не помню — была слишком пьяна…

— ХВАТИТ! — кричит Борис, и его лицо приобретает свекольный оттенок. — Пётр Иосифович, не обращайте внимания. Полина так... шутит. У неё своеобразное чувство юмора.

— Почему же шучу? — я делаю невинное лицо. — У меня даже справка есть. Хотите, покажу? Она у меня как раз с собой, по счастливой случайности.

Я открываю конверт и достаю медицинское заключение. Оно настоящее, я специально сходила в клинику два дня назад.

Чёрным по белому: «Девственная плева отсутствует».

Борис подлетает ко мне так резко, что стол едва не опрокидывается, но часть посуды всё равно летит на пол, разбиваясь вдребезги. Он хватает меня за локоть и тащит в сторону кабинета.

— Боря! — кричит мама, бросаясь за нами. — Не трогай её!

Он затаскивает меня в кабинет и захлопывает дверь, но мама успевает проскользнуть внутрь.

— ЧТО ЭТО БЫЛО?! — ревёт Борис, брызгая слюной.

Я смотрю ему прямо в глаза, не моргая. Не отступая. Не сдаваясь.

— Это была правда, — спокойно отвечаю я. — Я знаю, что ты давно пообещал мою девственность этим уродам. Но вот какая незадача, получается, ты их обманул — нет больше никакой девственности! То, от чего вы меня так оберегали в Порошино, произошло!

Его рука взлетает в воздух, и я даже не пытаюсь увернуться. Пощёчина обжигает щёку, голова дёргается в сторону, и я чувствую вкус крови во рту. Боль пронзает лицо, но странным образом делает меня ещё сильнее.

— Боря! — кричит мама, бросаясь между нами. — Не трогай её, прошу!

— Вот какую шалаву ты воспитала, Тамара! — орёт Борис, скидывая с рабочего стола бумаги. — Полюбуйся!

— Что, мамочка? — цежу я сквозь зубы, глядя на испуганную мать. — Вспомнила, что я твоя дочь? Только поздно уже. У меня больше нет матери. Как хорошо, что папа не видит тебя такой жалкой.

Мама отшатывается, как от удара. В её глазах стоят слёзы, и на мгновение мне становится её жаль. Но только на мгновение. Она сделала свой выбор.

— Вон из моего дома! — рычит Борис. — Проваливай! Куда хочешь! Без вещей, без ничего! Всё, что у тебя есть, куплено на мои деньги. Неблагодарная тварь!

Он выходит из кабинета, хлопнув дверью так сильно, что с полки падает какая-то статуэтка.

Мама опускается на колени, закрывая лицо руками, и её плечи трясутся от рыданий. Я смотрю на неё сверху вниз и не чувствую ничего, кроме отвращения.

Молча разворачиваюсь и иду в свою комнату, но мама бросается за мной.

— Полина, доченька, — всхлипывает она, хватая меня за руку. — Куда ты пойдёшь? Я поговорю с Борисом, он остынет...

Я медленно поворачиваюсь к ней.

— Я лучше буду ночевать на улице, чем в доме, в котором меня выставляют на продажу, как товар, — говорю я тихо. — Прощай, мама.

Она остаётся в коридоре, рыдая и повторяя моё имя. А я закрываю дверь своей комнаты и начинаю быстро переодеваться. Снимаю платье, надеваю тёплый спортивный костюм. Собираю в рюкзак самое необходимое — документы, немного одежды, зарядку для телефона. Беру все деньги, которые я смогла найти по карманам и сумкам. Совсем немного, но на неделю в хостеле хватит.

Перед выходом я останавливаюсь у зеркала. Стираю размазавшуюся помаду, убираю волосы в хвост. На щеке наливается синяк — последний «подарок» от Бориса. Теперь в отражении я вижу новую Полину — решительную, сильную, свободную.

Может, Илья был прав. Я действительно сильнее, чем думала.

Я выхожу из комнаты, прохожу мимо всхлипывающей мамы, мимо гостиной, где Борис что-то объясняет Носовым, и направляюсь к выходу. Оборачиваюсь в последний раз на этот цирк моральных уродов, которые все разом смотрят в мою сторону — шокированные, растерянные, злые, — и закрываю за собой дверь.

Когда проезжаю табличку «Порошино», сердце не просто падает — оно буквально проваливается куда-то в пропасть. Почти месяц назад я уехала отсюда, оставив здесь самые счастливые моменты моей жизни и часть души.

Не знаю, зачем я приехала сюда, на что надеюсь? Наверное, я просто хочу ещё раз увидеть Илью, попросить прощения у него, у его мамы, попробовать объясниться. Не уверена, что он станет меня слушать, но я не прощу себе, если хотя бы не попытаюсь.

Добраться до деревни было непросто, потому что я, как и ожидалось, осталась практически без средств существования. А самое смешное, что мне даже не к кому было обратиться за помощью. Я буквально осталась совсем одна. Новость о том, что Борис с позором выгнал меня из дома и оставил без копейки денег, быстро разлетелась по нашим кругам, всплыла даже фейковая информация о том, что я делала аборт. Не трудно догадаться, кто об этом проболтался.

И знаете, что, чудесным и немыслимым образом от меня отвернулись все люди, которых я совсем недавно гордо называла друзьями. Оказалось, что нищенка, которой даже жить негде, никому не нужна. Даже Камилла, которую я считала близкой подругой, откупилась от меня двадцатью тысячами рублей и перестала выходить на связь. Вот цена нашей «вечной дружбы». Как там говорится, друзья познаются в беде? О да, теперь я знаю это не понаслышке.

Первое время я жила в самом дешёвом хостеле, стала раздавать листовки у метро, чтобы были деньги хотя бы на еду, параллельно решала вопросы с учёбой, потому что, как и ожидалось, Борис расторг договор с вузом, в котором я училась.

Я действительно опустилась на самое дно. Но знаете что? Иногда нужно коснуться дна, чтобы оттолкнуться и всплыть. К сожалению, мне не удалось перевестись в другой университет, тем более на бюджет — все сроки были безнадёжно упущены. но в одном из вузов меня заметили или пожалели, но в общем, предложили работу секретаря на кафедре.

Зарплата там не Бог весть какая, но зато мне предоставили отдельную комнату в общежитии, как сотруднику. В тот день я впервые за долгое время почувствовала вкус надежды — острый, пьянящий. Из грязного хостела в собственную комнату, из раздачи листовок в офисную работу — это казалось невероятным подарком судьбы. Когда я очутилась в комнате, которая стала мне временным домом, я прослезилась, хотя и обещала себе больше не плакать. Но это были слёзы счастья, так что не считается.

Борис, конечно, не упустил возможности сделать мою жизнь ещё сложнее и запретил маме и Асе общаться со мной. И если с первой я в общем-то и не планировала поддерживать общение, то отсутствие сестры в моей жизни ощущалось как открытая рана, которая не заживает.

Но моя бесстрашная и храбрая девочка пригрозила Борису, что она сбежит из дома, если он будет продолжать запрещать нам видеться. Теперь мы общаемся по телефону каждый день и обязательно раз в неделю видимся вживую. В прошлую субботу Ася чуть ли не силой впихнула мне свой новый планшет, самый дорогой, навороченный, который она попросила Бориса ей подарить. Она отдала мне его, чтобы я подороже продала его и у меня были деньги. Поступок Асеньки растопил моё покрытое льдом сердце, и я второй раз не сдержала своё обещание и прослезилась.

На вырученные от продажи планшета деньги я купила себе недорогую офисную одежду, часть отложила на благоустройство своего нового жилища, а остальное потратила на билет на самолёт до Нижнего Новгорода. По воле судьбы самый дешёвый билет был на мой день рождения, и я подумала, что это знак.

И вот я здесь, подъезжаю на такси к дому Ильи. Выхожу из машины и прошу таксиста подождать меня немного, вдруг разговор не получится, а вызвать такси обратно будет очень проблематично без связи.

Внутри меня всё дрожит, когда я подхожу к калитке, но она оказывается перемотанной проволокой, а на двери дома висит массивный замок.

— Нету никого, — я вздрагиваю, услышав за спиной скрипучий голос.

Оборачиваюсь и вижу перед собой пожилую женщину в цветастом платке, которая стоит и внимательно разглядывает меня, опёршись на черенок лопаты.

— А вы не знаете, где они? — спрашиваю я.

— А кто «они»? — женщина щурится. — Надя померла, а Илья уехал сразу же после похорон.

Мир вокруг меня начинает кружиться. Я хватаюсь за забор, чувствуя, как ноги подкашиваются. Нет, нет, только не это...

— Как это умерла? Когда? — слова вырываются сами собой, хриплые, надломленные.

— Так неделя прошла, как схоронили. Когда Илью полиция забрала, Наденька так переживала за сыночка, всё плакала! Его только на следующий день отпустили. Очень сдала она после этого. Через две недели на скорой увезли, так и померла в больнице, — она замолкает, всматриваясь в моё лицо, и вдруг её глаза расширяются. — Погоди, так это ты! Из-за тебя, змеюка, Илью и забрали. Бегала всё сюда, летом, а потом так подставила парня! Тьфу!

Она плюётся мне под ноги и, развернувшись, уходит. А напоследок оборачивается и говорит:

— Это из-за тебя, падлюка, Наденьки не стало. Такая хорошая женщина была, — промокнув глаза платком, женщина уходит, а я стою в оцепенении, пытаясь принять то, что я только что узнала.

Мама Ильи умерла… Из-за моего поступка. Сердце так больно сжимается в груди, что я не могу дышать. Жадно хватаю ртом воздух, не веря в то, что это произошло. Водитель, видимо, заметив, что мне плохо, выходит из машины и подбегает ко мне.

— Девушка, что с вами?

— Всё нормально, — шепчу я. — Пожалуйста, отвезите меня на кладбище… Я покажу дорогу.

Через пятнадцать минут я стою у свежей могилы, усыпанной цветами и венками.

Зимина Надежда Петровна.

Смотрю на дату рождения и смерти и понимаю, что у нас с ней день рождения в один день — сегодня. Эта удивительная, добрая женщина с непростой судьбой не дожила неделю до сорока двух лет. Я кладу на могилу букет полевых цветов, которые собрала по дороге, — ромашки, васильки. Хоть так я могу почтить её память и поздравить её с Днём рождения.

Опускаюсь на колени прямо на влажную землю, не заботясь о том, что испачкаю единственные приличные джинсы.

— Простите меня, — шепчу я, и слёзы капают на свежую могильную насыпь. — Простите меня за всё...

В аэропорт я возвращаюсь только к вечеру. Таксист содрал кучу денег за ожидание, но мне всё равно. На билет до Москвы мне как раз хватает. Сидя в зале ожидания, я не могу перестать думать об Илье. Где он сейчас? Что с ним? Может быть, он здесь, в Нижнем Новгороде? Ведь он учился здесь.

Он, скорее всего, даже не узнает, что я приезжала к нему. А может, оно и к лучшему… Я внесла в его жизнь только боль и потери. А он... он подарил мне самое ценное — показал мне настоящую себя, без масок и притворства. Показал, что значит любить и быть любимой. За это я буду благодарна ему до конца своих дней.

Я надеюсь, что он будет счастлив. Илья заслуживает этого больше, чем кто-либо другой. А я возвращаюсь в Москву, бороться дальше за своё существование и жизнь. И я выиграю в этой борьбе, можете не сомневаться. Я стала сильнее. Я стала мудрее. Я стала собой.

Но я навсегда запомню парня с красивыми карими глазами, который поверил в меня, даже когда я сама в себя не верила, который полюбил меня настоящую.

Я тоже люблю тебя, Илья Зимин. Как бы в дальнейшем не сложились наши жизни, что бы не уготовила нам судьба, я всегда буду помнить тебя…