Вечный огонь

Первый салют　

В госпитале, куда меня поместили, для больных и раненых были созданы прекрасные условия. Уютные, светлые палаты; мягкие постели, белоснежное белье, вкусная пища; заботливые сестры, готовые в один миг выполнить любую, даже маленькую просьбу: и подушку поправят, и лекарство принесут, и газету почитают, и товарищей в неурочный час пропустят.　

Недели через две мне стало лучше: температура упала, боли утихли. Я уже мог понемножку выходить в коридор, беседовать с больными и ранеными, слушать радио, читать книги. И жизнь в госпитале стала для меня пыткой. Время остановилось! Я старался подольше разговаривать с новыми друзьями, побольше читать, аккуратно ходил на лечебные процедуры. Но дни, казалось, растянулись до бесконечности, и я не знал, чем их заполнить. Было только одно желание: скорее домой, к партизанам!　

До этого не раз приходилось встречаться с партизанами, которые раньше срока выписывались из нашего госпиталя либо попросту удирали из него. Некоторых из них я даже наказывал за своевольство и в приказном порядке возвращал на больничную койку. Их тогда я не понимал. Почему человек не хочет долечиваться? Разве, думалось мне, плохо полежать в теплой избе, под присмотром чутких врачей, вдоволь отоспаться? Почему же люди, как только становится им немного лучше, всеми правдами и неправдами добиваются разрешения на выписку, а часто покидают госпиталь и вовсе без разрешения? Покидают с тем, чтобы снова мерзнуть на снегу в засадах, испытывать трудности при минировании железных дорог, под пулями врываться во вражеские гарнизоны. Теперь я понял: боец привык находиться в боевом строю, плечом к плечу со своими товарищами, и никакое другое место его не устраивает.　

В начале июля мне удалось уговорить врачей выписать меня из госпиталя. Я дал слово неукоснительно выполнять все их предписания до полного излечения. Мне предоставили небольшую комнату в гостинице «Москва».　

На Минщину улетел Василий Иванович Козлов. Мне передавали содержание почти всех его боевых донесений. По всему чувствовалось — народные мстители жили сообщениями с Курской дуги. В одной из радиограмм секретаря обкома, полученной в ЦК КП(б)Б, говорилось: «С кем из партизан сейчас ни встретишься, каждый прежде всего спрашивает: «Как идут дела под Орлом и Белгородом?». Все горят желанием помочь нашим войскам выиграть битву на Курском выступе».　

Свои слова народные мстители подкрепляли боевыми делами. Вот один из многих славных подвигов. Его совершили два партизана из отряда имени Калинина 1-й Минской бригады — Иван Чечерин, уроженец станции Залевач, что на Орловщине, и Сергей Козятников, житель Пуховичского района Минской области. Они были подрывниками и сутками находились на заданиях, старались то в одном, то в другом месте заминировать полотно железной дороги Минск — Жлобин.

Бойцы еще с весны начали замечать, что немцы день ото дня усиливают охрану железнодорожной магистрали: увеличили число патрулей, строят дополнительные огневые точки, кое-где устанавливают проволочные заграждения и минные поля. Всякий раз, когда партизанам удавалось захватить пленных, командир отряда Владимир Бутиков пытался выяснить у них, зачем гитлеровское командование бросает столько сил и средств на охрану железной дороги. Пленные говорили, что движение по дорогам усиливается, и немецкой охране приказано обеспечить безопасный проход эшелонов в район предстоящей крупной операции. Бутиков переправлял пленных командованию бригады, а сам требовал от подрывников более активной и энергичной диверсионной работы на железнодорожной магистрали.　

Иван Чечерин со своим отделением обследовал все подступы к дороге от Руденска до Осиповичей, но ни одной бреши в фашистской охране не нашел. Патрули днем и ночью бдительно несли службу.　

Видимо, придется вам менять свою тактику, — посоветовал однажды командир отряда. — Попробуйте так: пусть несколько подрывников завяжут с дальних позиций перестрелку с немецкими патрулями, а остальные тем временем в другом месте установят под рельс заряд.　

— А что, товарищ командир, — обрадовался Чечерин, — неплохо придумано. Пожалуй, выйдет!　

В тот же день отделение подрывников во главе с Чечериным ушло на задание.　

Ночью партизаны разделились на две группы: одна направилась к станции Блужа, другая взяла правее. На рассвете Иван Чечерин, Сергей Козятников и еще несколько бойцов почти вплотную приблизились к насыпи. Залегли в кустарнике, приготовили мины, запал, кинжалы. Вскоре по кромке насыпи прошло четверо немецких патрулей-автоматчиков. Они остановились, прислушались к предутренней тишине, прошли еще метров пятьдесят и вернулись обратно.　

— Сейчас их как ветром сдует, — шепнул Чечерин Козятникову.　

Тот понимающе кивнул головой.　

В этот момент со стороны Блужи донеслись выстрелы. Затрещали автоматы, гулко застрочил пулемет. Командир подрывников глянул на немецких патрулей и от удивления пожал плечами: фашистские солдаты не побежали к месту боя, на выручку своим, а рассыпались вдоль полотна и залегли. Через несколько минут стрельба прекратилась. Патрули продолжали лежать. На востоке разлилась заря, выглянуло солнышко. Подрывникам ничего не оставалось делать, как отползти в глубь леса.　

— Ну как, поставили? — спросили Чечерина при встрече подрывники из второй группы.　

— Нет. Патрули не бросили своего участка, — хмуро произнес Иван.　

Под вечер партизаны подтянулись к середине перегона Блужа — Талька. В сумерках повторили прежний маневр. И снова неудача. Немецкие патрули даже попытки не сделали оставить свое место, они лишь дали несколько автоматных очередей в воздух: дескать, у нас все в порядке.　

Подрывники еще сутки ползали вдоль железной дороги. Они побывали и возле Блужи, и у Тальки. И везде перед ними оказывались усиленные немецкие патрули.

— Ну что, командир, — заговорили подрывники, утомленные бесконечными переходами. — Видать, поворачивать домой надо.　

— Негоже, хлопцы, с пустыми руками домой возвращаться, — ответил Чечерин. — Представьте на минутку, что сейчас на Курской дуге делается. А вы — домой…　

Еще сутки прошли в бесплодных поисках. Начиналось утро 30 июля. Подрывники лежали у насыпи неподалеку от деревни Залужье. Командир отделения молчал, о чем-то раздумывая.　

— Что делать-то будем? — легонько толкнул его в бок Козятников.　

— Не мешай. Лежи, — оттолкнул его руку Чечерин.　

Послышался тяжелый гул, нараставший с каждой минутой. Это на большой скорости двигался к фронту вражеский эшелон.　

— Вот что, ребята, — заговорил шепотом Чечерин. — Надо ставить мину под носом у эшелона, иначе ничего не выйдет. Это сделаем мы с Сергеем, а вы поддержите нас огнем.　

— Сумеете ли отскочить назад? — с тревогой произнес кто-то из подрывников.　

— Отскочим, — успокоил командир отделения.　

Эшелон приближался. Чечерин вставил в толовую шашку капсюль, взял шомпол и со словами: «За мной, Сережа!» — бросился вверх по насыпи. За ним, словно тень, последовал Козятников с ящиком, набитым толом. Немецкие патрули сошли с линии, уступая дорогу мчащемуся на всех парах эшелону. В этот момент по ним ударили из винтовок и автоматов партизаны, оставшиеся в кустарнике. Чечерин и Козятников не слышали боя, они были поглощены одной мыслью — быстрее поставить заряд. Козятников сунул ящик с толом между шпал. Чечерин положил в него мину с капсюлем и пытался вставить в кольцо шомпол. А на них уже обрушился железный грохот.　

Партизаны видели, как Чечерин махнул рукой Козятникову и тот кубарем покатился вниз по насыпи. А на Ивана тяжелой громадой налетел паровоз. В этот же миг взрыв огромной силы потряс окрестность. Паровоз резко свернул в сторону, накренился и, ломая шпалы, окутавшись облаком пара и песка, полетел под откос. А позади с треском и грохотом лезли друг на друга платформы и вагоны, разбиваясь в щепки. Свыше десятка платформ с артиллерией, танками и автомобилями и три вагона с солдатами превратились в груды исковерканного железа и переломанных Досок. Под обломками эшелона погибли два боевых друга — орловец Иван Сергеевич Чечерин и Сергей Филиппович Козятников с Минщины. Ценою своей жизни они преградили путь вражескому эшелону, идущему на орловско-курское направление.　

По отряду имени Калинина был объявлен приказ:　

Острой болью сжалось сердце, когда мне стало известно о гибели этих бойцов. И в то же время я испытал гордость от сознания, что партизаны способны на такие подвиги во имя Родины. Как бы хорошо быть сейчас на Минщине, рядом со своими боевыми друзьями-товарищами!

5 августа в мою комнату влетел разгоряченный, запыхавшийся Штефан Тучек — тот самый словак, который добровольно перешел на нашу сторону и стал в партизанском отряде мастером по добыче взрывчатки. Штефан вместе со мной прибыл в Москву, участвовал во Всеславянском антифашистском митинге и ждал моего выздоровления, чтобы вместе снова вернуться в партизанский край.　

— Слыхал, наши Орел и Белгород освободили. Сегодня салют будет! — выпалил он скороговоркой, обхватив меня своими сильными руками. Он говорил «наши», «мы», так, словно Красная Армия была и его родной армией. И я этому не удивлялся. Штефан прав! Он давно сроднился с советскими воинами и партизанами.　

Тучек пробыл у меня до позднего вечера. Мы вспомнили с ним боевых товарищей, говорили о трудной партизанской жизни. Он вслух мечтал о том недалеком времени, когда вместе с советскими братьями войдет в Прагу и Братиславу, водрузит над чехословацкой землей победное знамя свободы.　

Выйдя из гостиницы, мы сразу же оказались в бурлящем людском потоке. Все двигались к Красной площади — центру торжеств.　

Вскоре раздался мощный артиллерийский залп, за ним второй, третий… Люди кричали «ура!», бросали вверх шапки, целовались и обнимались. Многие плакали от радости.　

Штефан тоже кричал «ура!», подходил к мужчинам и женщинам, крепко пожимал им руки и говорил:　

— Поздравляю! Я — словак, советский партизан. Поздравляю! Я — партизан…　

Группа рабочих подхватила его и стала подбрасывать вверх. Тучек смеялся, неуклюже бултыхал ногами в воздухе и говорил:　

— Спасибо, братья, спасибо!　

Радостно возбужденные, мы вернулись в гостиницу. Тучек проводил меня до самой комнаты. Но на прощание он вдруг грустно и робко, словно извиняясь, сказал:　

— Не хотел вам сегодня портить настроение, Роман Наумович. Я ведь не поеду с вами в Белоруссию. Мне предложили пойти служить в чехословацкий корпус генерала Свободы, и я дал согласие…　

Я долго пожимал руку друга и глядел в его повлажневшие глаза.　

— Жаль, конечно, Штефан, расставаться с тобой. Может, еще доведется встретиться. Говорят, гора с горой нз сходится, а человек с человеком…　

— До встречи в Праге! — перебил меня Тучек и заключил в объятия. Мы по-братски расцеловались.　

Вскоре я получил весточку от боевого друга. Он сообщал, что учится на танкиста, овладевает грозной броневой машиной «Т-34». «Вот человек, — с гордостью думал я о Штефане, — настоящий боец! Он не ищет покоя, а стремится быть там, где труднее и опаснее, где можно принести больше пользы общему делу».　

Тучек был рожден для подвига. Как я узнал позднее, он принимал участие во многих боях, не раз отличился в танковых атаках. С особым подъемом Штефан действовал в те дни, когда наши войска, преодолевая упорное сопротивление противника, развернули сражение за столицу Украины. Тучек призывал своих товарищей-танкистов: «Вперед, друзья! Через Киев лежит самая близкая дорога к нашей Праге!»

В одном из боев у Днепра танк Тучека был подбит. Отважный экипаж сражался до последнего вздоха.