Вечный огонь

Голос родной столицы

Шестое апреля 1942 года. Ясный солнечный день. На голубом небе ни облачка. Дует тихий теплый ветерок. В стороне от деревни слышен шум прилетевших болотных птиц. На многих домах и сараях ремонтируют свои гнезда аисты. Весна… В деревне Фомин Рог Любанского района в одном из крестьянских домов царит большое оживление. Здесь кроме членов обкома собрались секретари райкомов партии и командиры отрядов В. Меркуль, А. Луферов, П. Петрушеня, В. Заяц, И. Жижик, А. Далидович, Д. Гуляев, Н. Розов, А. Львов, А. Патрин, Г. Столяров, А. Пакуш и другие. Люди сидят на лавках, стоят у печки и у дверей, курят, переговариваются друг с другом. У всех приподнятое настроение.　

Скоро начнется расширенное заседание областного комитета партии. Я гляжу на товарищей, и мне почему-то припоминаются довоенные дни. Не так ли, как сегодня, мы собирались когда-то в Минске, в обкоме партии! Бывало, до начала заседания встретишься и переговоришь со всеми друзьями. И тобой владеет такое чувство, будто сам во всех уголках области побывал, на все своими глазами посмотрел.　

— Ну что ж, товарищи, зиму-то пережили! — говорит Василий Тимофеевич Меркуль. Он улыбается, глаза его светятся радостью. Но в голосе угадываются лукавинки. Василий Тимофеевич посматривает на собравшихся, хитровато щурит глаза: — А ведь кое у кого прошлой осенью поджилочки тряслись. Не перезимуем, мол…　

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — прерывает Меркуля Александр Иванович Далидович.　

Люди смеются.　

Но вот секретарь подпольного обкома партии Василий Иванович Козлов постучал карандашом по столу. Все притихли, успокоились.　

— Ты, Александр Иванович, нам не угрожай, — шутливо обратился он к Далидовичу. — Глаз — штука полезная, его беречь надо. А старое вспомнить не мешает. Мы сегодня и собрались для того, чтобы подвести итоги первой военной зимы. Нужно поговорить, что у нас было хорошего, что мы недоделали, в чем ошибались. Партия учит нас извлекать уроки и из хорошего, и из плохого. Все это на будущее пригодится…　

Секретарь обкома был, разумеется, прав. Сейчас даже трудно себе представить, как бы развивалось партизанское движение на Минщине, если бы обком и созданные летом и осенью партизанские отряды ушли на зиму в советский тыл.　

Выступавшие говорили о том, что зима не прошла даром. Отряды стойко преодолевали трудности, накопили немалый боевой опыт, выросли численно, нанесли ощутимый урон противнику.　

А сейчас весна. Скоро наступит лето. Перед нами встанут новые, более серьезные задачи, которые потребуют максимального напряжения сил. К этому нам надо быть готовыми.　

На заседании шла деловая, непринужденная беседа с подробным разбором положительных моментов в работе, с острой критикой промахов, недостатков. Не было ни одного, кто бы отмолчался. Люди говорили о том, что волновало их. Я слушал товарищей, и в памяти одна за другой вставали картины недавнего прошлого.　

Еще года нет, как началась война, а сколько за это время сделано! Помню наш первый шалашик на островке среди бескрайнего болота. Местопребывание обкома знал тогда только один человек — директор совхоза «Жалы» А. Калганов. Единственная ниточка, связывавшая нас с внешним миром! А теперь? За короткий срок обкому партии с помощью Центрального Комитета КП(б)Б удалось создать на оккупированной территории области широкую сеть партийного и комсомольского подполья, организовать большое количество партизанских отрядов и групп, которые ведут активную борьбу с врагом.　

Коммунисты и комсомольцы, преодолевая трудности, смело идут навстречу опасностям, делают все для того, чтобы поддержать у партизан и населения боевой дух и веру в победу над врагом. И люди верят им, идут за ними на героические дела.　

В ряды партизан вступают рабочие, колхозники, интеллигенция, партийные и беспартийные патриоты, мужчины и женщины, старики и молодежь. Значительную прослойку в отрядах составляют военнослужащие, попавшие в окружение или бежавшие из плена. Партизанское движение против немецко-фашистских захватчиков по своему существу с самого его зарождения является всенародным. Его питают все слои населения. Плечом к плечу с героическими сыновьями и дочерьми белорусского народа сражаются русские и украинцы, латыши и литовцы, грузины и армяне, узбеки и казахи — представители всех братских народов великого Советского Союза.　

Большое уважение среди партизан и населения завоевал секретарь Плещеницкого райкома партии Иван Иосифович Ясинович. В первые дни войны Центральный Комитет направил его во главе группы коммунистов в Смолевичский район. Ясинович хорошо повел дело. В декабре 1941 года он перешел на новый участок — в Плещеницкий район. И здесь уверенно включился в работу, сколотил вокруг себя крепкий актив, который умело руководит партийным подпольем и партизанским движением. Опытными организаторами зарекомендовали себя секретари подпольных райкомов партии и уполномоченные ЦК и обкома КП(б)Б по Старобинскому, Любанскому, Руденскому, Борисовскому, Логойскому, Бегомльскому, Стародорожскому, Копыльскому, Гресскому, Заславскому и другим районам области.　

Во всех партизанских отрядах и группах созданы первичные партийные и комсомольские организации. Разветвленную сеть получило коммунистическое подполье в Минске, Борисове и во многих районных центрах.　

Мы закончили зиму созданием партизанской зоны. Правда, не очень большой. Но ведь это лишь начало. С наступлением лета она непременно увеличится.　

О лете говорилось на заседании много. И не случайно: ведь это самый благоприятный период для развертывания борьбы народных мстителей. Успех этой борьбы зависит от того, насколько умелым, оперативным и действенным будет партийное руководство партизанским движением.　

Борьба с врагом идет жестокая — не на жизнь, а на смерть. Мы потеряли немало боевых товарищей, сложивших свои головы в боях за свободу и независимость нашей Родины. Смертью храбрых погибли секретарь обкома партии Алексей Федорович Брагин, Евстрат Денисович Горбачев, секретарь Борисовского райкома Иван Афанасьевич Ярош, секретарь Краснослободского райкома партии Михаил Иванович Жуковский, председатель колхоза деревни Озерное Андрей Михайлович Трутиков, учительница комсомолка Феня Кононова. Особенно зверски расправляются оккупанты с подпольщиками города Минска.　

Память погибших партизан и подпольщиков почтили вставанием. Все стояли в скорбном молчании и мысленно клялись жестоко отомстить врагу за смерть боевых друзей. Сердце и разум никак не могли смириться с тем, что их уже больше нет среди нас. Нет, они всегда с нами, в боевом строю! Их имена будут вдохновлять партизан на новые подвиги во славу Родины.　

Я думал о погибших товарищах. Вот Алексей Федорович Брагин. Кажется, только что вернулся он из очередного похода по деревням, осунувшийся, но неизменно бодрый, готовый, если потребуется, снова идти на выполнение нового задания. Во время одного из таких походов враги схватили Алексея Федоровича. От какого-то предателя фашисты узнали, что перед ними секретарь подпольного обкома партии. Гитлеровцы сначала пытались привлечь Брагина на свою сторону, но он решительно отверг эти попытки. Тогда фашисты начали его мучить, изощряясь в нечеловеческих пытках. Все перенес Алексей Федорович, но не сказал захватчикам ни слова. Ничто не смогло сломить волю закаленного коммуниста. Враги расстреляли его.　

Евстрат Денисович Горбачев. Этот молодой, голубоглазый, с задорным мальчишеским лицом коммунист показал пример воинской доблести и безграничной преданности партии. Уже одно только имя его наводило ужас на врага. Фашисты дорого оценили его голову; они обещали большую награду тому, кто доставит им Горбачева — живого или мертвого. Евстрат Денисович пробирался во вражеские гарнизоны, организовывал там коммунистическое подполье. Он обладал особым чутьем на хороших людей, не допустил ни одной ошибки в подборе подпольщиков. Горбачев не знал страха в бою, всегда находился там, где было наиболее трудно и опасно. Он любил говорить: «Партизан — неприступная огневая точка», и своими делами оправдывал эти слова.　

Евстрат Денисович погиб как герой. Произошло это так.　

У деревни Азломль Горбачев лицом к лицу столкнулся с большой группой эсэсовцев. Они окружили вооруженного партизана. Евстрат Денисович вырвался из вражеского кольца, но уйти не мог — его тяжело ранило. Истекая кровью, он упал на снег и продолжал отстреливаться. У Горбачева кончились автоматные и пистолетные патроны. Эсэсовцы поняли это и набросились на истекающего кровью партизана. В последнюю секунду Евстрат Денисович вытянул из оставшейся гранаты чеку и взорвал себя… Такой же героической смертью погибла и наша любимица Феня Кононова. Учительница из деревни Нижин по праву считалась одним из боевых руководителей комсомольского подполья на Любанщине. При ее активном участии создавались подпольные комсомольские организации во многих деревнях и в самом районном центре. Закаленное в борьбе с врагом, мужественное сердце Фени было крепче стали. Не дрогнув ни одним мускулом лица, она разговаривала с оккупантами, прикидываясь то взбалмошной девчонкой, то обиженной сиротой. Однажды ночью Феня попала в засаду. Гитлеровцы пытались захватить ее живой. Со всех сторон слышались крики:　

— Держи ее! Лови!　

В таком переплете растерялся бы иной мужчина-партизан. Но девушка в тяжелые минуты забывала об опасности, проявляла хладнокровие; ее острый ум мгновенно оценивал обстановку и подсказывал единственно правильное решение. Так произошло и тут. Феня встретила подбегавших гитлеровцев автоматной очередью, заставила их залечь. А сама, отстреливаясь, перебегала от дерева к дереву и скрылась в густых зарослях кустарника.　

Вот такой бесстрашный человек и связывал обком партии с комсомольским подпольем Любанщины. Феня знала в районе каждую тропинку, ходила на задания днем и ночью. Но фашистам все же удалось выследить и схватить ее. Они жестоко били девушку, жгли ей руки и лицо, кололи иголками. Комсомолка молчала. Морозным днем эсэсовцы вывели подпольщицу, разутую и раздетую, на улицу, куда уже были согнаны десятки девушек.　

— Кто из них партизаны? Называй! — кричал комендант.　

Учительница шла мимо подруг, заглядывала каждой в глаза и чуть заметно улыбалась. Комендант клокотал от ярости и бессильной злобы, от того, что он, представитель арийской расы, ревностный исполнитель приказов фюрера, не может заставить заговорить простую белорусскую девчонку.　

Феня молчала. Тут же, на улице, гитлеровцы зверски истязали ее, а потом бросили под лед в реку Орессу.　

Добрую память оставил о себе и председатель колхоза деревни Озерное Любанского района Андрей Михайлович Трутиков. Это был неутомимый организатор. Летом 1941 года он поднял на полевые работы всех колхозников, и те в течение нескольких суток убрали артельный хлеб, обмолотили и спрятали его. Общественный скот тоже был укрыт в надежных местах.　

Андрей Михайлович наладил в колхозе размол зерна и выпечку хлеба для партизан: В Озерном долгое время работал пункт питания. Сюда заходили воины Красной Армии, пробивавшиеся из вражеского окружения на восток, и получали пищу.　

В одну из морозных январских ночей в деревню ворвались каратели. Они схватили Андрея Михайловича и его жену Ирину Михайловну.　

— Нам известно, что ты вчера был в подпольном обкоме партии. Скажи, где он находится? — спросил Трутикова немецкий офицер.　

— Я в обкоме не был и его местонахождения не знаю, — ответил Андрей Михайлович.　

Трутикову обещали большие деньги, говорили, что дадут много земли и скота.　

— Скажи, где расположен обком, и ты будешь самым богатым человеком в районе, — уговаривал его офицер.　

— Я ничего не знаю. Вам кто-то напрасно на меня наговорил, — продолжал утверждать председатель колхоза.　

Фашисты начали пытать Андрея Михайловича и его жену. Патриоты стойко переносили нечеловеческие муки, не проронив ни слова. Они погибли как герои.　

Да, надо мстить, жестоко мстить за таких людей!　

На этом заседании было принято решение о создании в каждом районе подпольных райкомов партии и комсомола. Было условлено, что, как правило, секретари райкомов партии назначаются комиссарами ведущих отрядов в районах, а секретари райкомов комсомола — помощниками комиссаров по комсомолу.

Было признано необходимым установить тесный контакт с полесскими партизанами. После заседания обкома В. И. Козлов предложил мне отправиться в Полесскую область с тем, чтобы на месте выработать общий план борьбы против оккупантов.　

Я переговорил с Герасимом Гальченей, Антоном Филиппушко, Алтаром Кустановичем, Михаилом Довгучицем и Николаем Шуляковским. В тот же день мы отправились в путь. Погода была чудесная. По-летнему пригревало солнышко. Где-то вверху звенели жаворонки. Земля дышала теплом.　

— В самую пору сейчас в поле выезжать, земельку готовить, сев начинать, — проговорил Гальченя, глядя на пустующие колхозные поля. Он глубоко вздохнул: — Э-эх, война, война! Горе-горькое…　

— Мы засеем поля фашистскими костями, — вступил в разговор тихий, несловоохотливый Николай. — Это наша будет посевная, партизанская…　

— Я бы сейчас с удовольствием прошелся за плугом, — сказал Гальченя, не обращая внимания на слова Николая. — Люблю это дело. Для хлебороба нет большего счастья, чем чувствовать, как земля материнством дышит…　

За разговорами не замечали пути. Герасим Маркович вел нас одному ему известными тропами, умело обходя вражеские гарнизоны и места возможных встреч с противником. Через день мы были в Октябрьском районе. Я вспомнил июль 1941 года и эти места, когда мы ехали в тыл противника. Здесь были нанесены первые ощутимые партизанские удары по врагу. Весть о славных боевых делах отрядов, которыми командовали тогда секретарь Октябрьского райкома партии Тихон Бумажков и уполномоченный Министерства заготовок БССР Федор Павловский, облетела всю страну.　

6 августа 1941 года Советское правительство присвоило Т. Бумажкову и Ф. Павловскому звание Героя Советского Союза. Это были первые Герои Советского Союза среди партизан.　

Радость от этих воспоминаний вскоре омрачилась страшной картиной, которая открылась перед нами. Выйдя из леса, мы увидели большую деревню, в которой не осталось ни одного целого дома, ни одного деревца — все сгорело. Остались только сиротливо торчащие печные трубы и взметнувшиеся ввысь колодезные журавли. Было ясно: здесь орудовали фашистские каратели.　

Мы зашли в деревню и присели на уцелевшем от огня бревне.　

— Отдохнем малость, — устало проговорил Герасим Гальченя. — Народ, видно, в лесу скрылся. Может, и придет кто-нибудь.　

Отдыхали часа полтора, но за это время никто из жителей не появился. Мы уже собрались было идти дальше, как вдруг увидели на пепелище сгорбленную старушку в грязной фуфайке. Она подошла к груде черных углей, молча постояла минуту-другую и начала палкой разгребать пепел. Набежавший ветерок выбил из-под платка прядь длинных седых волос.　

Мы подошли к ней, поздоровались. Женщина испугалась, вскрикнула, шарахнулась было в сторону, но остановилась. Внимательно поглядела на каждого из нас и спросила:　

— А вы кто будете? Полицейские или партизаны?　

— Партизаны, старая, — обиделся Герасим Маркович. — Как ты могла подумать, что я могу принять позор на свою бороду! — Он привычным движением разгладил свою красивую бороду, которой гордился.　

Женщина как-то неловко, через силу улыбнулась и неожиданно для нас горько расплакалась.　

— Милые вы мои, — сквозь слезы заговорила она. — Какая же я старуха? Мне только сорок минуло. Муженек мой в армии, добровольцем ушел…　

Она еще больше расплакалась, упала на колени и, сгребая руками пепел, запричитала:　

— Деточки родимые! Василечек ты мой, Иринушка ты моя, голубка! Где вы, родимые мои? Сожгли вас окаянные! Погубили изверги души ваши светлые! — Мы попытались приподнять женщину, успокоить, но она, словно невменяемая, билась головой о землю и приговаривала: — Мамочка, мамусенька моя! Ты хоть последи за Васенькой и Иринушкой на том свете, приголубь их!..　

Несколько минут женщина горько рыдала, переживая страшное горе. Потом встала и, продолжая тихо всхлипывать, сказала:　

— Почти всех людей сожгли немцы. Никому не дали из домов выйти. В тех, кто выбегал, стреляли, а раненых бросали в огонь. Я не помню, как вылезла из горящего дома сама и вытащила своих ребятишек. В огороде нас заметил немец, он оторвал от меня сынишку и дочурку, схватил их в охапку и на моих глазах бросил в огонь. Я потеряла сознание. Когда сгорела деревня, как уехали каратели — не знаю. Мне все равно не пережить этого, я сойду с ума. — И она снова расплакалась.　

Мы успокаивали ее, как могли. Когда она перестала плакать, я ласково сказал ей:　

— Везде сейчас горе, родная. Мы, партизаны, тоже не знаем, где сейчас наши семьи, живы ли они. Может, вот так же сожжены, как и твои дети. Но слезами горю не поможешь. Надо бить фашистских извергов, как бешеных собак. Бить каждый день, чтобы спасти жизнь других людей. — И я посоветовал ей идти в партизаны.　

— Чем же вам помогу, родные? — спросила она, удивленно пожимая плечами. — Видите, какая я стала, — совсем старуха. И руки у меня дрожат, и сердце комком сжалось от горя, и голова словно свинцом налита. Такие вам не нужны.　

— Нужны, мамаша, — сказал Антон Филиппушко.　

— Спасибо на добром слове, — поблагодарила она. — Вот сейчас соберу горсточку пепла, выкопаю ямку, схороню своих детишек и пойду. Все равно одной на черных пепелищах делать нечего.　

Мы распрощались с женщиной и ушли. И чем дальше углублялись на территорию Октябрьского района, тем страшнее картины попадались нам на пути.　

Гитлеровские каратели, осуществляя тщательно разработанную людоедскую программу массового истребления советских людей, до основания сожгли деревни Курин, Смута, Хлебова Поляна, Ковали, Ловстыки, Карпиловка, Рудня, Лески, Рудобелка, Смыковичи. В огне пожарищ погибло более четырех тысяч жителей — в основном стариков, женщин и детей.　

Мы зашли в деревню Ловстыки. Деревни, собственно, не было. На пепелище мы встретили лишь несколько человек — все, что осталось от большого сельского коллектива. Они остались в живых только потому, что до прихода карателей успели убежать в лес. Нам рассказали, что фашисты согнали все население деревни в сарай и подожгли его.　

В деревне Рудобелка каратели штыками и дубинками согнали женщин, детей, стариков — всех, кого схватили, — в клуб спиртзавода, заколотили двери и подожгли здание. Солдаты подали генералу, руководившему карателями, стул. Он развалился на нем в небрежной позе и, попыхивая сигарой, наблюдал за горящим зданием. Фашист ухмылялся, когда слышал крики гибнущих людей. Он заметил, как одна обезумевшая от ужаса женщина вытолкнула из окна трехлетнего ребенка. Генерал дал знак, и солдаты схватили ребенка, подняли его на штыки и кинули в огонь. Каратели не отходили до тех пор, пока помещение полностью не сгорело, а потом подожгли деревню и поехали дальше продолжать свои злодеяния.　

Мы узнали также о чудовищных преступлениях гитлеровцев в Поречском сельсовете. Фашистские людоеды зверски расправились с семьями партизан Аникея Костюкевича, Андрея Есмановнча, Ивана Костюкевича и других. Дочку Есмановича — медицинскую сестру Веру— в сильный мороз они водили по деревне, голую и босую, надругались над ней, а потом бросили в горящую баню. Партизану Клепусевичу каратели выкололи глаза и повесили его.　

И так на всем пути сплошные пепелища.　

Наконец мы добрались до отряда Героя Советского Союза Федора Илларионовича Павловского. Он встретил нас любезно и гостеприимно, информировал об обстановке в районе, о недавних боях с карателями. Мы узнали, что отряды, общее руководство которыми осуществлял Павловский, провели ряд успешных боев с гитлеровцами. Партизаны разгромили несколько гарнизонов, нападали из засад на вражеские колонны, захватили в плен много гитлеровцев. Все это вывело из себя фашистское командование. Оно бросило против партизан эсэсовскую дивизию, но отряды, нанося удары по карателям, смелым маневром сумели расстроить планы противника и уйти от преследования.　

— Гитлеровцы учинили неслыханное злодейство, — говорил Павловский. — Под видом борьбы с партизанами они нападали на мирных советских жителей, сожгли немало деревень. Каратели превратили часть района в «зону пустыни». В огне погибло много женщин, детей, стариков.　

Павловский достал из полевой сумки и подал мне фашистскую газету, издававшуюся на русском языке под названием «Новый путь».　

— Почитай, — сказал он, показав на подчеркнутые карандашом строки.　

В заметке сообщалось, что «доблестные воины фюрера уничтожили на территории бывшего Октябрьского района шесть тысяч партизан».　

— Сколько людей вы потеряли в боях? — спросил я у Федора Илларионовича.　

— Немного, — ответил он.　

— Значит, шесть тысяч убитых партизан, о которых сообщают фашисты, — ни в чем не повинные женщины, дети и старики? — переспросил я.　

— Да, это наши мирные люди…　

«Есть ли предел жестокостям и подлости гитлеровцев? — подумал я. — Как могут эти звери ходить по нашей земле, дышать нашим воздухом?»　

— Что вы собираетесь делать? — поинтересовался я у Павловского.　

— Четких планов пока нет…

Этот ответ, особенно тон — спокойный, вялый — меня удивил.　

Я побывал в отрядах и заметил, что после недавних боев чувствуется спад боевой активности, появилось настроение немного передохнуть.　

Возвратившись в обком, я доложил о своих наблюдениях и разговорах с командирами партизанских отрядов Полесской области на специальном заседании областного комитета партии. С информацией выступили и другие представители, побывавшие в Полесье. Во второй половине апреля 1942 года обком принял решение взять на себя руководство партийным подпольем и партизанским движением в Полесской области, а партизанские отряды подчинить штабу соединения. С этого времени наше соединение стало называться «Партизанское соединение Минской и Полесской областей».　

Жизнь выдвигала перед нами и другую ответственную задачу: требовалось усилить партизанское движение в районах, расположенных вблизи Минска. Ведь именно через этот город проходили основные коммуникации, связывающие Германию с центральной группой войск. В районе Минска можно было наносить наиболее ощутимые удары по врагу. Для улучшения руководства партийным подпольем и борьбой с оккупантами в тех районах обком партии и ЦК КП(б)Б в мае — октябре 1942 года создали Слуцкий межрайонный комитет партии во главе с секретарем обкома Иваном Денисовичем Варвашеней и Минский — во главе с Иваном Леоновичем Сацункевичем. Для руководства партийным подпольем и партизанским движением в северных районах области Центральный Комитет КП(б)Б направил из-за линии фронта Борисовский межрайком, который возглавил Павел Антонович Жукович. Этот партийный орган приступил к работе в начале октября 1942 года. ЦК постоянно заботился о подборе партийных кадров. Из Москвы были присланы секретари Смолевичского, Заславского и Узденского подпольных райкомов партии Г. Д. Довгаленок, Н. С. Степанов и И. Ф. Дубовик.　

Слуцкий, Минский и Борисовский межрайонные комитеты партии сыграли важную роль в организации партийного подполья и партизанского движения. Они были тесно связаны с массами, хорошо знали положение дел в каждом отряде, конкретно, по-деловому руководили партийной работой на местах.　

На повестку дня встал вопрос об установлении и поддержании прочной и надежной связи со всеми районами и партизанскими отрядами области. Особенно остро чувствовалась необходимость связи с Центральным Комитетом Компартии Белоруссии.　

Наши инструкторы и связные ходили во все районы Минщины, передавали указания обкома районным комитетам партии, командирам отрядов, приносили от них нужные нам сведения. Но эта связь была трудной, опасной и, главное, неоперативной. На первых порах она в какой-то мере устраивала нас, но теперь, когда партизанское движение разрослось вширь и вглубь, уже не могла удовлетворить.　

Значительно труднее было организовать связь с советским тылом — Большой землей. Я уже не говорю о том, что по оккупированной территории надо было пройти несколько сот километров. Наши люди не считали это особой трудностью. Они научились выбирать нужные дорожки и тропинки, обходить вражеские гарнизоны и посты, обманывать гитлеровцев. Главное препятствие — прифронтовая полоса и сам фронт. Здесь трудно остаться незамеченным. Связного подстерегали патрули, минные поля и проволочные заграждения. Наугад здесь не пойдешь: надо до мелочей знать местность, стыки между частями и подразделениями, стоящими на фронте.

Несмотря на это, охотники перейти фронт находились. Правда, не все достигали цели, но некоторым удавалось добраться до Москвы. Неоценимую помощь нашим связным оказывали жители деревень, расположенных в прифронтовой полосе. Находились проводники — местные старожилы, знавшие наименее опасные пути перехода через линию фронта.　

Но к весне 1942 года такой вид связи с Москвой нас уже не устраивал. Центральный Комитет Компартии Белоруссии давно уже думал об установлении с нами радиосвязи и принимал необходимые меры. Но, к сожалению, долгое время они не давали результатов. Группы радистов, которые переходили фронт или выбрасывались на парашютах, не находили нас, либо попадали в плен и гибли в неравных схватках с врагом.　

Но вот в один из майских дней до штаба соединения дошел слух, что над деревнями Убибачки и Кузьмичи пролетал ночью самолет, сбросивший парашютистов. Партизаны попытались найти их, но безуспешно. Через несколько дней нам сообщили, что трое неизвестных хотят видеть руководство Минского обкома. На встречу с ними поехал Василий Иванович Козлов. Вскоре он вернулся в штаб с тремя парашютистами и радиостанцией. Нашей радости не было границ. Отныне мы можем поддерживать связь непосредственно с Москвой!　

В первой радиограмме Москва спрашивала у Василия Ивановича, когда он последний раз был на приеме у секретаря ЦК Компартии Белоруссии Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко, о чем тогда шел разговор, кто присутствовал при этом. Было ясно: Москва проверяет, действительно ли разговор идет с Козловым. Вскоре пришла новая радиограмма с просьбой точно указать место, куда самолет может выбросить груз и сбросить на парашюте радиста с новым шифром.　

— Нам надо позаботиться не только о том, чтобы принимать грузы с воздуха, но и о собственном аэродроме, — решили мы.　

Партизанский аэродром — дело совершенно новое. У нас не было ни одного специалиста, который хотя бы самую малость разбирался в строительстве посадочных площадок. Но больше всего нас волновало: где построить аэродром?　

После долгого обсуждения пришли к выводу, что лучшим местом для аэродрома будет один из островов возле деревни Старосек. Он окружен со всех сторон болотами и даже летом подступы к нему затруднены. На острове имеется ровная площадка длиной в полкилометра. Если убрать кочки, выкорчевать кусты, завалить овражки и выбоины — площадка будет хоть куда.　

Строительство решено было начать немедленно. Члены обкома разъехались по отрядам, чтобы договориться, когда и сколько людей выделить на земляные работы. А мы с работниками штаба Николаем Шуляковским, Антоном Филиппушко, Филиппом Костюковцом, Михаилом Довгучицем и Герасимом Гальченей подобрали на «Добром острове» площадку для приема грузов, сбрасываемых с самолетов. Штаб соединения сообщил в Москву координаты острова, передал сведения о сигнализации (костры будут расположены большим конвертом — четыре по углам и один в середине площадки).　

Наконец поступила долгожданная радиограмма: «Встречайте самолет в ночь на 29 мая».　

Мы отправились на площадку. Собирали сухие ветки, заготовили много дров. Герасим Маркович Гальченя привез из деревни Альбинск воз прошлогодней соломы. Топлива заготовили столько, что, если сразу его поджечь, отблески нашего пламени можно было бы увидеть за десятки километров. Вот вам, получайте, господа фашисты! Вы хотели задушить партизанское движение, десятки раз сообщали своему бесноватому фюреру о ликвидации партизан и большевистского подполья в Белоруссии, а мы живем и здравствуем, даже готовимся самолеты из Москвы принимать!　

По краям и в середине большой поляны появились высокие кучи хвороста. Около каждой из них поставили дежурных; с наступлением темноты они обязаны были разжечь огни, а как только послышится гул самолета — набросить на костры сухую солому, чтобы они запылали в полную силу.　

— Готовы хоть целую неделю дежурить, — говорили партизаны, радостные и довольные.　

Около часа ночи послышались тихие, едва уловимые звуки. С каждой секундой они нарастали и вскоре превратились в мощный гул: это прибыл долгожданный самолет с Большой земли.　

Дежурные подбросили в костры соломы, и они превратились в высокие яркие свечи. Самолет прошел над самой площадкой, мы все стояли на поляне и приветливо махали руками, бросали вверх шапки. Не успел стихнуть гул машины, как из ночной темноты вынырнули белые парашютные купола. Партизаны бросились встречать груз. Почти на самую поляну приземлились двое парашютистов: радист-шифровальщик и специалист по подрывному делу. Они сразу же попали в объятия бойцов.　

Москва прислала нам четыре ящика тола, несколько ящиков винтовочных и автоматных патронов, автоматы, медикаменты, сапоги, одежду, табак, папиросы, сахар, конфеты. В подарках нашлось и несколько бутылок «Московской».　

Все это штаб разделил между отрядами. Досталось, конечно, понемногу. Но с каким чувством принимались подарки! Что, скажем, для человека папироса и конфета? Вроде бы пустяк. Тогда же это казалось величайшей драгоценностью. Партизан, которому досталась папироса, не сразу курил ее, а показывал товарищам, и на лице у него сияла светлая, довольная улыбка, она как бы говорила: «Вот смотрите, это наша, московская папироса!» Папиросы раскуривались по очереди, по одной затяжке. Рюмкой столичной водки угощали только самых уважаемых партизан. А конфеты роздали деревенским детишкам. Радости-то у всех было!..　

Самолеты стали прилетать к нам все чаще, доставляя необходимые грузы. И было очень жаль, что некоторые парашютные мешки, не найденные нами, пропадали в болотах. Партизаны с горечью узнавали об этом и с еще большей энергией готовили аэродром.　

И вот настал долгожданный день, когда штаб сообщил в Москву, что может принять самолет на своем аэродроме. Нашелся у нас и авиационный специалист — летчик бомбардировочного полка Павел Анасенко; он и возглавил аэродромную службу по приему самолетов.　

Нам назначили время встречи первого самолета с посадкой. Мы с вечера собрались на острове Зыслов. Слабо горели костры, готовые в любую секунду вспыхнуть, как порох. На аэродром прибыло много командиров и комиссаров отрядов, пришли партизаны. Я подсел к группе бойцов, среди которых шел взволнованный разговор.　

— Ведь если пешком топать, от нас до Москвы и за месяц не доберешься. А тут пара часов — и в столице…

— И фронт теперь не помеха!　

— Письма, поди, разрешат писать. Вот счастье-то будет родным и знакомым! Целый год от нас ни слуху ни духу. Может, уже заживо похоронили?　

— Чем-то и нам надо Москве ответить на ее заботу.　

— У нас ответ один: колоти сильнее фашистов!..　

Я настолько увлекся беседой, что не слышал гула приближавшегося самолета. Увидел лишь, как ярко вспыхнули все костры. Самолет с включенными фарами пронесся над площадкой, потом развернулся и пошел на посадку. Тяжелая машина пробежала аэродром из конца в конец и остановилась у самого кустарника. Партизаны с радостными возгласами бросились к самолету.　

Летчики не сразу вышли из машины. Лишь убедившись, что имеют дело с партизанами, они выбросили трап и спустились на землю. В тот же миг пилоты снова оказались в воздухе. Их подхватили сильные партизанские руки и начали подбрасывать вверх. Потом все обменивались с ними крепкими рукопожатиями, целовались и обнимались. Партизаны смотрели на летчиков с восхищением: «Это же родные наши соколы! С Большой земли, из самой Москвы!»　

Припомнилось, как еще совсем недавно мы искали в лесу грузы, сбрасываемые с самолетов. Почти на каждом мешке были надписи: «Привет белорусским партизанам!», «Летчики желают успехов вам, боевые друзья». А теперь перед нами авторы этих сердечных строк — бесстрашные советские авиаторы. Тут же, у самолета, завязывается оживленная беседа. Посланцы Москвы не успевают отвечать на наши вопросы. Они рассказывают о родной столице: как она выглядит, как живут москвичи. Нам приятно было узнать, что в Москве поддерживается образцовый порядок, что люди работают с глубокой верой в победу над врагом.　

За несколько минут партизаны разгрузили самолет. Груз оказался очень ценный — автоматы, противотанковые ружья, патроны, тол, капсюли-детонаторы. Один из летчиков достал целый мешок газет. По рукам пошли «Правда», «Известия», «Советская Белоруссия». Тут же, у костров, люди читали газеты.　

В машину внесли тяжелораненых и больных. Летчики попрощались с нами. Вскоре самолет плавно взмыл в небо и скрылся в ночной темноте.　

Сердца наши наполнились большой радостью и гордостью. Мы физически ощущали близость Москвы, словно между нами и столицей не существовало ни многокилометрового пространства, ни вражеского фронта.　

— Теперь не надо будет жалеть каждый патрон, — говорил один из партизан, показывая товарищам на полученный груз. — Повоюем…　

— Да, теперь красота, — подтвердил другой.　

— А я больше всего боялся, как бы не ранило в бою, — вступил в разговор третий. — Если ранят, куда, думаю, деваться? Лекарств мало, больницы поблизости нет. А сейчас? В случае чего на Большую землю отправят, там подлечат — и назад. Как в армии…　

Много нового внесла в партизанскую жизнь надежная связь с Москвой. Штаб соединения получил возможность лучше снабжать отряды оружием и боеприпасами, особенно взрывчаткой и капсюлями-детонаторами, противотанковыми ружьями, магнитными минами с часовым механизмом. В отрядах появились подразделения автоматчиков и подрывников. Создались условия для широкого применения новых форм борьбы с оккупантами.