Вечный огонь

Солнце сильнее!

На севере Минской области среди лесов раскинулся городской поселок Плещеницы.　

Удивительно красивы здешние места. Сосновые боры перемежаются с полями, березовыми рощами, перелесками. В низинах, среди цветущих лугов, застыли голубые ленты рек Двиносы, Цны, Веинки, Ночвихи, Лонвы…　

Плещеницы понравились мне. Приехал я в район в сентябре 1940 года, поглядел на здешнее приволье и подумал: Левитана бы сюда или Шишкина. Писать не переписать бы им плещеницкие красоты. Что ни уголок, то картина. Но больше всего понравились мне люди — трудолюбивые, скромные, гостеприимные. До начала освободительного похода Красной Армии в западные районы Белоруссии в сентябре 1939 года они жили на границе. Близость старого мира — помещичье-буржуазной Польши — вызывала у них обостренное чувство любви к Советской Родине, давно избавившей трудовой народ от ужасов капитализма. Не раз глухой ночью и ясным днем, в лютую зимнюю стужу и летний зной тревожный сигнал пограничников поднимал жителей плещеницких сел и уводил их навстречу опасности. Многие колхозники имели благодарности и награды за участие в поимке лазутчиков из-за кордона. Это край не только трудолюбивых, но и отважных людей.　

Помню, однажды под вечер приехал я в деревню Хотаевичи. У правления колхоза собралось много народу. В толпе заметил председателя колхоза имени Энгельса Запольского сельсовета Бориса Руднера — пышноволосого крепыша в выгоревшей на солнце, мытой-перемытой дождями клетчатой кепке. Это один из наших лучших руководителей-хозяйственников.　

К высокому крыльцу направился председатель Хотаевичского колхоза Вацлав Чапковский. Он пригласил меня, шепнув на ухо: «Вместо трибуны». Позвал на «трибуну» Руднера и, улыбаясь, обратился к колхозникам:　

— Позвольте, граждане, собрание считать открытым. День-то у нас сегодня какой! Наши друзья из колхоза имени Энгельса приехали заключить с нами новый договор на социалистическое соревнование…　

— Разве с ними потягаешься: они впереди, а мы в хвосте! — послышались голоса. — Погодить надо, как бы нам животы не надорвать…　

— Вот то-то и оно, что потягаемся, — уверенно произнес председатель. — Энгельсовцы решили помочь нам, а мы слово дадим, что покончим со своим отставанием, не будем больше залезать в долг к государству, подтянемся. Авось через годик-другой передовикам на пятки наступим, а там, может, и сами в первую шеренгу вырвемся. Ну как, согласны?　

Люди зашумели.　

— Согласны!　

— К добру бы!　

К краю крыльца подошел Борис Руднер. Он снял кепку и начал спокойно, рассудительно:　

— Мы в гору сейчас идем. А каждый из нас знает, что в гору сподручнее подниматься не в одиночку, а вместе, держась за руки, помогая друг другу. Вот мы вам и протягиваем свою руку: беритесь за нее крепче, свой шаг с нашим соразмеряйте. Если же в добрый час обгонять нас начнете, — обижаться не будем. Ведь успех каждого из нас — на общую пользу, на радость всем…　

Когда Руднер закончил речь, на крыльцо поднялся пожилой, уважаемый всеми колхозник Николай Казимирович Мицкевич. Он понимал толк в земле, в хозяйстве, интересовался агрономией и слыл на селе ученым человеком. Крестьяне знали: раз Казимирович хочет что-то сказать, значит, обязательно скажет интересное, полезное. Все смолкли, приготовившись слушать. Мицкевич обвел медленным взором односельчан, откашлялся и начал свою речь.　

— Я вас вот что спытаю, мои дороженькие. Разве мы хуже наших соседей? Разве землица у нас слабее, чем у них?　

— Нет! — загудело собрание.　

— Тогда в чем же дело? Почему соседи быстрый ход набирают, а мы на месте топчемся? — Колхозники молчали. И Мицкевич ответил: — Я думаю, что наше правление во главе с Вацлавом Чапковским не все делает как надо. Вот давайте и попросим товарища Руднера: пусть он наших правленцев и бригадиров на буксир возьмет, научит их работать по-настоящему, без ошибок. А мы не подведем, приналяжем, чтобы не стыдно было глядеть в глаза соседям.　

— Правильно! — послышались со всех сторон одобрительные голоса.　

Видать, у хотаевичских колхозников наболело на душе. Говорили они горячо, резко. По всему чувствовалось, что надоело им ходить в отстающих, слышать упреки.　

— А что скажет секретарь райкома партии? — обратился ко мне Чапковский.　

— Хорошее дело начинают товарищи из колхоза имени Энгельса, — сказал я и поблагодарил Бориса Руднера за замечательную инициативу. Я напомнил колхозникам, что наша партия, развертывая социалистическое соревнование, заботится о том, чтобы люди больше помогали друг другу, делились опытом, подтягивали отстающих, вместе добивались общего успеха. А потом посоветовал Вацлаву Чайковскому, хотаевичским бригадирам побывать в колхозе имени Энгельса, присмотреться к их работе и все лучшее применить у себя.　

— Так и сделаем, — заверил Чапковский. — Поучимся у соседей и постараемся их догнать.　

— Будем рады поделиться с вами всем, что есть у нас хорошего, — сказал Руднер.　

Вот какие отношения, думалось мне, рождает колхозная деревня! Вместо зависти и скаредности единоличника, желания одного вырваться вперед за счет другого появилось новое: товарищеская взаимопомощь, чуткое, заботливое отношение не только человека к человеку, но и коллектива к коллективу.　

Вернулся домой поздно, усталый, но очень довольный. Однако поднялся с постели рано. Надо было еще раз посмотреть тезисы доклада на районном партийном собрании.　

В докладе было много цифр, таблиц. Не очень мне нравятся цифры, они сушат выступление; но тем цифрам был рад от души. Хлеборобы района дружно и организованно провели весеннюю посевную кампанию. Было посеяно больше, чем в 1940 году, земля лучше удобрена, сев закончили раньше. Если еще потрудиться как следует на уходе за посевами, то быть хорошему урожаю!　

Наступило утро воскресного дня. Ожили плещеницкие улицы, по которым непрерывным потоком тянулись подводы. Колхозники везли на базар мясо, молоко, поросят, кур, яйца, ранние овощи. А иные ехали за покупками.　

В последнее время трудодень в колхозах стал весомей, у людей появилось больше денег. Их хватало не только на покупку товаров первой необходимости, но и на более дорогие вещи, о которых раньше деревня и понятия не имела. У колхозников появились велосипеды, городская мебель, хорошие костюмы и платья. Это радовало всех, особенно нас, партийных работников. Ведь крепнущий трудодень, все эти велосипеды, диваны, шелковые и шерстяные отрезы, обозы с хлебом государству— ощутимые показатели нашей партийной работы.　

К десяти часам в Доме культуры собрались все коммунисты района. У входа в помещение, в фойе, в зале — всюду группы беседующих людей. У одних разговор течет тихо, мирно, у других проходит на высоких нотах, выливается в спор. Мне очень нравятся эти минуты, когда коммунисты собираются вместе. Силища-то какая! Среди таких людей и сам чувствуешь себя сильнее, увереннее.　

Я подходил то к одной, то к другой группе товарищей, слушал их разговоры. Видно было, что настроение у людей хорошее, все стремятся добиться большего. Чувствовалось, что собрание и на этот раз пройдет по-боевому, о откровенным разговором, с острой критикой. Конечно, я не сомневался, что кое-кому достанется; может, и мне выступающие всыплют, как говорится, по первое число: ведь что греха таить, в работе райкома идет не все гладко, имеется немало недочетов. Но это не беда. Важно, что каждый получит добрую зарядку новой энергии. Дел впереди предстояло много. Об этом говорила и повестка дня «Итоги весенних полевых работ и задачи районной партийной организации в дальнейшей борьбе за получение высокого урожая, подготовке к уборке и сдаче сельхозпродуктов государству».　

В 10 часов утра было открыто собрание, и я начал свой доклад. Речь шла о наших успехах на весеннем севе, о том, как идет уход за посевами. В докладе были затронуты вопросы, связанные с подготовкой людей и техники к жатве, говорилось об организованном проведении продажи хлеба государству.　

В самый разгар нашего разговора о насущных партийных и хозяйственных делах мне сообщили, что из Минска попросили срочно позвонить в обком. Пришлось сделать перерыв, и я поспешил в райком. Шел не чувствуя под собою ног, испытывая какое-то непонятное ощущение — не то волнение, не то тревогу. Войдя в свой кабинет, снял трубку и попросил телефонистку немедленно соединить меня с обкомом партии.　

— Важное сообщение, Роман Наумович, — услышал я голос Павла Романовича Бастуна.　

— Что случилось?　

— Сегодня началась война. Немецкие фашисты напали на нашу Родину.　

— А может, это провокация, недоразумение?　

— Нет, — повторил он, — уже около восьми часов идут жестокие бои. В двенадцать часов дня по московскому радио будет передано правительственное сообщение. Послушайте его и заканчивайте собрание. Не допускайте суеты и тем более паники. Пошли актив на предприятия и в колхозы, надо подробно рассказать людям о вражеском нападении. Помните — больше организованности и дисциплины. В этом сейчас главное.

Я вернулся на собрание. Стараюсь не показывать своего волнения. Правда, чувствую, что сердце бьется ненормально — громко и часто. Но почему замер зал, почему все насторожились? Я ведь еще не сказал ни одного слова. Иду к столу и, кажется, никак не могу добраться до него, а в голове одна мысль — как бы не сорвался голос.　

Кто-то крикнул:　

— Что произошло?　

Я повернулся к залу:　

— Из Минска сообщили: началась война… На нас напали немецкие фашисты. На границе идут кровопролитные бои…　

Зал ответил одним тяжелым вздохом. И снова — мертвая тишина…　

Но вот минутное оцепенение прошло. Зал забурлил. Люди поднялись со своих мест, что-то выкрикивали, но в общем гуле я не мог разобрать ни одного слова.　

— Включите радио. Сейчас будет говорить Москва, — сказал я инструктору райкома, сидевшему за столиком секретариата.　

Зал замолчал. Все подались вперед, к репродуктору. Минуты, да что минуты — секунды казались вечностью. Скорее, скорее! Ведь уже несколько часов по нашей земле идет война! Не можем же мы так долго быть в неведении.　

И вот наконец заговорила Москва. Перед микрофоном выступил первый заместитель Председателя Совнаркома СССР, Народный комиссар иностранных дел В. М. Молотов. Он сообщил о вероломном вторжении фашистских войск в пределы нашей страны и в заключение выразил твердую уверенность в том, что правое дело советского народа восторжествует, победа будет за нами!　

Хотя мы уже знали, что началась война, но заявление Советского правительства прозвучало все-таки неожиданно, как гром среди ясного неба. Люди были поражены и в первый момент словно окаменели.　

— У-у, гады! Бить их надо, бить смертным боем! — разорвал тишину громкий голос сидевшего в первом ряду секретаря партийной организации Запольского сельсовета Георгия Кутенкова. Он поднялся со стула и направился к трибуне. Его нельзя было узнать. Обычно спокойный, с легкой улыбкой на лице, он в тот момент был бледен, суров, глаза горели ненавистью к врагу.　

— Извините, что я без разрешения, — кивнул Кутенков головой в сторону президиума и поднялся на трибуну, тяжело опершись на согнутые в локтях руки. — Видите, товарищи, что делается? — Голос его звучал сильно. — Фашисты захватили пол-Европы, и все им мало. Теперь на нашу землю полезли. Что ж, пусть лезут. Нам, русским людям, не впервые встречать непрошеных гостей. Встретим и на этот раз так, чтобы они ног своих не унесли, забыли навсегда дорогу к рубежам нашей Родины. — Кутенков обернулся к президиуму и обратился ко мне: — Роман Наумович, рассуждать долго не приходится. Разрешите мне сдать дела и пойти в армию.　

В зале послышались голоса:　

— Все пойдем!　

— Записывайте всех!　

Вырос лес рук. Каждому хотелось высказаться. То один, то другой вставал с места и просил: «Дайте слово!».　

«Разрешите мне!» Люди поднимались на трибуну, говорили страстно, от всего сердца. Их выступления звучали как клятва.　

Все ораторы клонили к тому, что надо немедля сдать дела и идти в армию, ехать на фронт. Пришлось выступить с разъяснением.　

— Райкому партии понятно стремление коммунистов помочь Красной Армии, — начал я как можно спокойнее. — Но обком от нас потребовал разъезжаться по домам, соблюдать строжайшую дисциплину, вести активную разъяснительную работу среди населения, работать не покладая рук. А в армию пойдет тот, кто получит повестку из военкомата.　

На площади перед Домом культуры собралось много людей — почти все население районного центра. Состоялся митинг. После моего краткого сообщения слово попросила Евдокия Пустоход — повар местной столовой, жизнерадостная светловолосая женщина. В Плещеницах ее знали как очень доброго и заботливого человека. Не было, казалось, у нее большего счастья, чем услужить посетителям столовой, накормить их получше, чтобы все были довольны.　

— О люди, добрые люди, большое горе обрушилось на нас! — говорила она. — Сердце у меня словно кто клещами сжал и не отпускает. Болит, дышать тяжело. Но я перенесу эту боль. Фашисты не дождутся, чтобы советская женщина голову перед ними склонила. Мне пятьдесят лет. Дайте любое дело — справлюсь, сил не пожалею, лишь бы только врага проклятого остановить, не дать ему на поругание нашу землю. Нам без Родины жизни нет. — Евдокия обвела взглядом толпу. — К вам, мужчины, обращаюсь я. Идите, родные, в армию, бейте фашистов! А за нас и детей своих не беспокойтесь. Мы заменим вас у станка и у плуга. Женщины не подведут вас. С этой минуты мы тоже бойцы…　

На митинге было принято письмо Центральному Комитету ВКП(б), в котором жители поселка клялись сражаться с врагом до последней капли крови. Кто-то запел «Интернационал». Песню дружно подхватили, и вскоре революционный гимн мощно и торжественно звучал над широкой площадью, выражая безграничную любовь людей к родной партии, их готовность любой ценой защищать Родину.　

Начались дни, полные забот, постоянных тревог и нечеловеческого труда. Райкомовцы, все коммунисты потеряли счет времени. Они работали сутками без сна и отдыха. Никого не удивляло, если кто-нибудь из работников возвращался из колхоза в райком и замертво валился от усталости на диван. Его накрывали пальто и разрешали немного поспать.　

Как-то под вечер я решил заглянуть на призывной пункт — посмотреть, что там делается. Сотни людей скопились у небольшого домика комиссариата. Ко мне подошло несколько парней. У каждого горят глаза, каждый чем-то крайне недоволен.　

— Товарищ Мачульский, — начали они наперебой. — Мы пришли добровольцами, родные нас на бой благословили, а тут, — парни угрожающе замахали кулаками, — засели какие-то бюрократы, говорят: ждите, вызовем. Да разве же можно сейчас ждать, когда каждый час дорог!..　

— Вот что, друзья, — сказал я. — Отойдите в сторону, не привлекайте внимания других. А я поговорю с военкомом — он примет в удобную минуту.　

Прошло немного времени, хлопцы разыскали меня и сердечно поблагодарили, довольные тем, что отправляются в воинскую часть.

На призывном пункте были сотни женщин, стариков, детей: они пришли провожать отцов, братьев, родных. Многие плакали, обнимали своих любимых. Но не было случая, чтобы кто-нибудь не пускал своего отца или брата на фронт.　

В многоголосом шуме то и дело слышалось:　

— Иди, возвращайся с победой!　

— Бей их, поганых!　

— Слушайся командиров. Не трусь!　

Я вернулся в райком. Дежурный выложил на стол с десяток телефонограмм и начал докладывать, что по каждой сделано. Наш разговор прерывает телефонный звонок. Говорит председатель Октябрьского сельсовета Касперович:　

— Только что на дороге возле Хотаевичей фашистские самолеты обстреляли женщин и детей, идущих на восток. Есть убитые и раненые. Убитых хороним, а раненых отправили на подводах к вам, в Плещеницы. Есть ли места в больнице?　

— Мест нет, — отвечаю, — но везите. Как-нибудь разместим, без помощи не оставим.　

Едва положил трубку, как снова звонок. Слышу голос председателя Запольского сельсовета Войцеховского. Он передает, что днем немецкие самолеты сбросили несколько бомб и обстреляли из пулеметов женщин, работавших в поле.　

И так беспрерывно звонки, звонки, звонки… Однажды с поста ВНОС сообщили, что на территории Октябрьского сельсовета упал какой-то самолет. Я был уверен, что подбили фашиста, и мне захотелось выехать на место и посмотреть, что осталось от вражеской машины. На лугу за деревней Хотаевичи мы увидели обломки самолета, около которых копошились люди. На покореженном крыле я заметил красную звездочку и не поверил своим глазам: «Неужели наш?» Самолет оказался нашим истребителем. Колхозники успели вытащить раненого летчика и сделали ему перевязку. Глядя на забинтованного пилота и разбитый истребитель, я впервые подумал о том, что, видимо, война предстоит тяжелая, что мы имеем дело с коварным и сильным противником.　

Летчика доставили в больницу, и я поспешил в райком, где меня ожидал директор банка И. Дыскин. Он был бледен и растерян, долго мялся, наконец вытащил из кармана свежую газету и ткнул пальцем в сводку Совинформбюро.　

— Видите, противник-то как прет, — заговорил Дыскин. — Не остановим, поди…　

— Как это не остановим? — чуть не закричал я. — Остановим! Обязательно остановим!　

— А все же разрешите мне забрать ценности банка и эвакуироваться на восток.　

— Ты что, панику хочешь пустить? Иди и работай. А если попытаешься удрать — расстреляем как труса и паникера.　

Дыскин ушел. Банк продолжал работать.　

Ночью, до предела усталый, я решил заглянуть домой. Но едва вышел на улицу, как увидел на южном небосклоне огромное зарево. Оно становилось то темно-багровым, то ярко вспыхивало, разбрасывая далеко вокруг красные отблески. Зловещая краснота пожарища смешивалась с густой темнотой — и от этого становилось жутко.　

В конце июня фашисты ворвались на территорию нашего района и заняли Крайский, Запольский, Завишенский и Октябрьский сельские Советы. Угроза быть захваченным нависла и над районным центром. Что делать райкому? Я решил посоветоваться с обкомом партии, позвонил в областной центр, но Минск не отвечал.

Как же быть? Мы оказались в сложном положении. Раньше, до войны, когда было трудно, позвонишь в обком или ЦК, посоветуешься — и все становится ясно. А сейчас? Как поступить? Какое принять решение?　

Сомнения мучили недолго. Оторванные от областного центра, мы продолжали заниматься обыденными делами и всеми силами старались помогать фронтовикам.　

Тяжелые бои развернулись уже на окраине Плещениц. Рано утром 2 июля в райком пришел командир воинской части — усталый, небритый, с распухшими от бессонницы красными глазами, в пропитанной потом, запыленной гимнастерке. Он был удивительно спокоен, присел на стул, закурил, прислушался к орудийной канонаде и пулеметной трескотне и сказал:　

— Немцы усиливают атаки. Мне приказано перейти на другой, более выгодный рубеж. Я продержусь еще немного. Так что давайте заканчивайте эвакуацию. И последнее: в лесу есть склад оружия, мне его не поднять. Раздайте оставшиеся винтовки, пулеметы и патроны партийному активу, а остальное оружие укройте в надежных местах. Пригодится! — Он почему-то усмехнулся. Я не понял его улыбки. То ли он хотел ободрить меня, то ли сожалел, что приходится разбирать склад.　

В это время к райкому подъехала грузовая машина, в кузове которой находились милиционеры.　

— Роман Наумович! — крикнул мне начальник милиции. — Разрешите нам отправляться.　

— Поедете последними. Сначала раздайте оружие из склада и отправьте машины с населением.　

Неразберихи было много: то где-то старушке не помогли собраться, то у кого-то ребенок затерялся, то машина не заводится. И в этой сутолоке я забыл о гостившей у меня сестре-школьнице Ане. Она уехала на автомашине, на которой увозились партийные документы в глубь страны, без копейки денег и без куска хлеба. Вспомнил я об этом только тогда, когда отправилась последняя машина.　

Плещеницы опустели. Я зашел в свой кабинет, мучительно раздумывая над тем, что же делать дальше. Вдруг раздался телефонный звонок. Звонил секретарь Бегомльского райкома партии. Он передал распоряжение обкома КП(б)Б о том, чтобы я немедленно выезжал в Холопеничи: там решено собрать первых секретарей райкомов партии северных районов области для ознакомления с письмом ЦК ВКП(б).　

Забежав к командиру части и бросив на прощание «До скорой встречи», я сел в машину.　

— Может быть, и не доведется больше встретиться, — крикнул он вслед. — Обстановка меняется, словно в калейдоскопе…　

Командир оказался прав. Едва я приехал в Холопеничи, как поступило новое распоряжение: совещание откладывается, всем возвращаться по местам. Причина для этого была серьезная — фашисты подтянули резервы и усилили нажим на наши войска в районе Борисова.　

— Скорее! Скорее! — торопил я шофера. Мне представлялось, что сейчас, в эти минуты, под Плещеницами идет тяжелый бой. Красноармейцы, наши добровольцы, бойцы истребительного отряда, наверное, отстаивают каждый бугорок, каждый кустик. «Надо быть с ними», — сверлила мозг неотвязчивая мысль.

— Скорее! Нажимай, браток! — напоминал я водителю, хотя он без того выжимал из машины все, на что она была способна. Позади остались лес, поле, дорога нырнула в перелесок. И тут нам пришлось остановиться. Навстречу двигались подводы, на которых сидели женщины и дети. Подростки гнали коров, овец, коз. Обгоняя подводы, двигались военные машины и санитарные двуколки с ранеными бойцами.　

Пыль, шум, стоны раненых… Встречный поток с каждой минутой становился шире и гуще, он заполнил не только дорогу, но и ее обочины. Мы свернули в сторону и устроились под деревом, надеясь, что когда-нибудь движение стихнет и мы сможем добраться до Плещениц. Потянулись томительные часы. Только к полудню наша машина смогла, хотя и с большим трудом, продвигаться вперед.　

Вскоре нас остановил военный патруль.　

— Вы куда? — спросил меня лейтенант.　

— В Плещеницы.　

— Опоздали. Наши войска уже оставили поселок, и на Березине подорван мост.　

Мое сердце сжалось от жгучей боли.　

— Как же быть? — спросил я у лейтенанта.　

Он только пожал плечами.　

Я долго думал над тем, какое же принять решение. Может быть, подождать командира части и попроситься к нему? А как же обком партии? Ведь он не будет знать, где мы. И я решил поехать в обком, чтобы посоветоваться и получить указания, что делать дальше, а товарищам — работникам райкома, райисполкома, другим активистам, выехавшим из района, — предложил двигаться на восток и вступить в ряды Красной Армии.　

Но не так-то просто в этих условиях оказалось найти областной комитет партии. Одни говорили, что он в Могилеве, другие называли иные места. Наконец удалось узнать точный адрес: Горки Могилевской области. Я приехал в город. Мне показали здание, где разместился областной партийный комитет. Трудно было узнать секретарей обкома — так сильно изменились они за последние дни. Осунулись, на лицах прибавилось морщин, глаза воспалились — давали себя знать тревожные бессонные ночи.　

— Приехал посоветоваться, как быть, что делать дальше, — сказал я, здороваясь.　

— Надо быть со своим народом, — ответил В. И. Козлов. Я не понял и недоуменно взглянул на него, а он устало улыбнулся и пояснил: — Что же тут непонятного? Дело ясное. Мы — партийные работники Минской области, значит, и во время войны должны продолжать работу в этой области…　

— Но ведь она занята врагом, — сказал я, не скрывая своего удивления.　

— Ну и что же? — спокойно продолжал Василий Иванович. — Мы должны быть на Минщине. Конечно, обстановка серьезно изменилась, а работа нас ждет все та же — партийная. — Козлов с минуту-другую размышлял над чем-то, пристально глядя на меня, потом сказал: — Центральный Комитет предложил работникам обкома партии выехать в свою область. Поедешь с нами. Кстати, слушал выступление по радио товарища Сталина?　

— Нет. Я был в дороге.　

— Тогда вот возьми газету, прочитай.　

Речь И. В. Сталина произвела на меня огромное впечатление. Я понял, что нам, партийным работникам, нужно быть в самой гуще масс, поднимать их на борьбу с оккупантами. С первого дня войны я, как и каждый коммунист, каждый советский человек, старался найти для себя такое место, на котором можно было бы принести как можно больше пользы Родине, лучше всего содействовать победе над врагом. У меня была мысль, что это место в армии, на фронте. И когда я, пробираясь в Горки, видел воинские части, особенно артиллерийские, то думал об одном: вот бы и мне с ними, стрелять по врагу. Ведь незадолго до войны я прошел переподготовку в артиллерийском противотанковом подразделении, знал, как обращаться с пушкой, стрелять из нее.　

Но когда Василий Иванович предложил мне ехать во вражеский тыл и сослался при этом на директиву ЦК ВКП(б) и речь И. В. Сталина, я понял: этот трудный участок и есть мое место в общей борьбе, Правда, почти никакого понятия о том, как мы должны действовать за линией фронта, я не имел, если не считать нескольких давно прочитанных книжек о партизанах гражданской войны. Но тогда условия были мало похожи на нынешние. Козлов, угадав мои мысли, сказал:　

— Нам будет там тяжело. И не только потому, что фашисты вокруг, что опасность на каждом шагу будет подстерегать. А потому, что опыта борьбы в тылу противника у нас нет. — Василий Иванович легонько стукнул меня по плечу: — Ну и что же? Не боги горшки обжигают. Поживем — научимся…　

В. И. Козлов рассказал, что в первые военные дни, несмотря на сложность обстановки, областная парторганизация сумела многое сделать. Обком и горком партии провели по указанию ЦК КП(б)Б 22 июня собрание партийного актива города, на котором выступил первый секретарь Центрального Комитета Компартии Белоруссии П. К. Пономаренко. В тот же день состоялись собрания актива почти во всех районных парторганизациях. Это сыграло большую роль в крутой перестройке всей работы партийных, советских, комсомольских и хозяйственных органов на военный лад, в мобилизации всех сил и средств на борьбу с захватчиками.　

Гитлеровцы рвались к Минску, стремились как можно скорее захватить город, откуда открывалась прямая дорога на Москву. Но продвижение вперед давалось противнику тяжело, ценой немалых потерь. Под Минском, как и под Брестом, фашисты встретили ожесточенное сопротивление наших войск. Как стало известно позже, 100-я и 64-я дивизии, оборонявшие подступы к городу, дрались геройски, не только отразили массированные танковые атаки врага, но и отбросили его назад на 10–14 километров. За три дня боев противник потерял под Минском более 300 танков, много другой техники, было уничтожено большое количество солдат и офицеров. Но силы были слишком неравными. 28 июня фашисты ворвались в разрушенный и горящий Минск.　

Центральный Комитет Компартии Белоруссии, Минский обком действовали оперативно, сумели в некоторых районах подобрать надежных людей и оставить их для подпольной работы во вражеском тылу. Кое-где районный и городской партийный актив почти целиком остался на захваченной фашистами территории. Значит, будет на кого опереться! Ну, а главное было то, что народ-то в тылу остался наш: советские крестьяне-колхозники, рабочие, интеллигенция. Следовательно, мы будем работать дома, среди своих людей. Все это вселяло уверенность в успехе. И я согласился.　

Сборы были недолги. Никаких особых приготовлений не делалось. Мы спешили: хотелось поскорее приехать на место, а там, мол, все приложится. 7 июля мы были уже в Гомеле на приеме у первого секретаря ЦК КП(б)Б П. К. Пономаренко. После короткой беседы выехали в Мозырь, а оттуда через несколько дней отправились дальше на запад. В первой машине находились секретарь обкома Василий Иванович Козлов, областной прокурор Алексей Георгиевич Бондарь, секретарь Слуцкого райкома партии Александра Игнатьевна Степанова и я. Вторую машину заняли секретари областного комитета партии Иосиф Александрович Бельский, Иван Денисович Варвашеня, Алексей Федорович Брагин; в третью сели секретарь обкома Павел Романович Бастуй, работник обкома партии Иван Михайлович Миронович и заместитель председателя облисполкома Свинцов.　

Решение было такое: ехать на машинах до тех пор, пока это будет возможно, а потом пробираться пешком. Наш маршрут пролегал через Калинковичи — Озаричи — Карпиловку Полесской области, а дальше — на юг Минщины, в Любанский район. Ехать было тяжело. День и ночь над дорогами стояла горькая пыль. Армия под натиском гитлеровских полчищ с боями отходила на восток. Красноармейцы — потные, усталые, запыленные — шли молча, опустив головы.　

Иногда наши машины застревали где-нибудь в колдобинах, мешали движению. Тогда на нас обрушивались потоки упреков:　

— Куда вас черт несет? Все на восток, а они на запад!　

— Поворачивайте! Иначе, как миленькие, попадете немцам прямо в лапы!　

Однажды наши машины едва выбрались из леса на поле, как появились два　

фашистских истребителя и устремились прямо на нас. Я почему-то смотрел не на стервятников, с ревом приближавшихся к нам, а на их черные тени, бежавшие по полю, и на бурунчики пыли, которые поднимали на дороге пулеметные очереди. Свинцовый ливень вот-вот накроет и наши машины.　

— Тормози! — приказал Козлов шоферу и тут нее крикнул: — В кюветы!　

Грохот и треск оглушили нас. К счастью, никто не пострадал и машины остались целы, хотя в кузове нашей оказалось семь пробоин.　

— Ухо держите востро, — сказал Козлов, — за воздухом наблюдайте. Иначе, чего доброго, до места не доберемся.　

Часа через два мы были в Карпиловке — центре Октябрьского района. Хотелось встретиться с секретарем райкома партии Тихоном Бумажковым. Но оказалось, что он создал истребительный отряд и уже воюет с немецкими оккупантами. Дежурный райкома дал нам провожатого — местного жителя, который хорошо знал Полесье, и мы, не задерживаясь, тронулись дальше. Узенькая дорожка привела нас в глухой сосновый бор. Там совершенно случайно наткнулись на штаб воинской части. Командир, узнав о цели нашей поездки, охотно согласился помочь.　

— Сейчас идут две наши машины в разведку, — сказал он. — Пристраивайтесь к ним. Мои бойцы должны захватить «языка» и вернуться назад. А вам — счастливого пути!　

Военные грузовики с разведчиками мчались быстро, мы едва поспевали за ними. Вдруг передние машины резко затормозили, солдаты выскочили из них, а через несколько минут перед нами стоял трясущийся от страха гитлеровец, оказавшийся связистом, проверявшим линию.　

Я глядел на вражеского солдата, встреченного мною впервые в жизни, и думал: «Какой же ты неказистый. Если развернуться и дать тебе кулаком по уху, то сразу дух испустишь».

— И они хотят быть хозяевами нашей земли! — задумчиво произнесла Степанова, с презрением и брезгливостью глядя на пленного фашиста.　

Разведчики отправили пленного под конвоем в штаб, а сами, замаскировав машины, пошли вдоль провода, который только что проверял захваченный в плен немец. Мы постояли еще минутку, осмотрелись и, свернув на глухую лесную дорогу, направились на запад. Наш провожатый выбирал такие дороги, на которых мы ни разу не наткнулись на немцев, хотя часто слышали в стороне шум фашистских колонн.　

К вечеру 20 июля мы добрались до деревни Заболотье Полесской области. Решили заночевать. Это была наша первая ночь в тылу противника. К нам пришли председатель колхоза Пакуш, ветеринарный врач Левкович, врач Крук, учитель Жулего, колхозник Морозов. Вскоре возле нас собралось человек сорок. Мы расспрашивали их, как они живут в эти тревожные дни, что собираются делать.　

— Нам-то что, — сказал Пакуш, — хоть и трудно разобраться, что к чему, но мы на месте, у себя дома. Будем действовать по обстановке. А вот вы куда едете?　

— Мы тоже будем действовать по обстановке, — усмехнулся Козлов. Он предложил людям газету «Правда», в которой была опубликована речь И. В. Сталина. — Возьмите и внимательно прочитайте. В ней ясно сказано, что нам надо делать.　

Оставшуюся часть ночи мы провели в одном из классов школы и рано утром, поблагодарив гостеприимных хозяев, снова отправились в путь.　

А вот наконец и наша цель. Мы добрались до Минской области — приехали в деревню Загалье Любанского района, которая была далеко за линией фронта, в тылу оккупантов. К сожалению, прибыли не все машины, а только две. Автомашина, в которой ехали Бастуй, Миронович и Свинцов, отстала в пути и затерялась.　

21 июля 1941 года. Стоял чудесный летний день. Ослепительно сияло солнце. Но откуда-то издалека доносились громовые раскаты. Я посмотрел вокруг: не выплывает ли где из-за леса грозовая туча. Но нет, небо всюду было прозрачно-синим. Видимо, где-то стреляла вражеская артиллерия.　

И мне почему-то припомнилась недавняя гроза, которая застала меня в холопеничском лесу. Черная туча закрыла весь небосвод. Стало заметно темнее, подул холодный ветер. Но вскоре гроза прошла и снова засверкало солнце. Оно сильнее любой грозы!　

…Я глядел в сторону леса, за которым двигались вражеские войска, откуда доносился тяжелый артиллерийский гул. Мне явственно виделась черная военная туча, надвигавшаяся на нашу страну. Но солнце! Вон как оно ярко светит! И мне вдруг вспомнились слова лейтенанта, встреченного под Плещеницами:　

— Солнце сильнее!　

Эти слова приобрели для меня сегодня иной, более глубокий смысл.