Ведьмы.Ру. 3

Глава 7 О творческом подходе к спецоперациям и важности правильных сновидений

Я уже был в лесу, и натянул тетиву. Заметив зайца, и стрельнул в него. Но заяц во время увидел стрелу, и быстро ускакал.

Повесть о зайцах-мутантах

Пальцы у дяди Жени тёплые.

Горячие даже. И в них ещё светляки живут. Ульяна глаза закрыла, а светляков всё равно видит. Или правильнее сказать, что ощущает? Про правильность она-то не очень, но вот ощущает же.

И дядю Женю.

И ещё других вот. И видит тоже.

— Ты не спеши, — голос у него мягкий, спокойный. — Сперва вдыхай и выдыхай.

Ульяна послушно вдыхает.

А потом выдыхает. И её сила, прятавшаяся внутри, — оказывается, внутри Ульяны столько места, что можно спрятать много-много силы, — вырывается с выдохами. Она не растворяется в окружающем пространстве, скорее уж прорастает в него.

Быстро.

Даже стремительно.

— Постарайся отыскать людей.

Людей?

Их много.

Разных. Какие-то ближе. И Ульяна слышит, как стучат их сердца. Этот стук по-своему завораживает, и она в какой-то момент теряется, потому что люди разные, а сердца стучат одинаково.

Неправильно.

Но…

— Не спеши, — голос дяди Жени не позволяет потеряться. — У тебя всё получается. Надо только пожелать…

— Чего?

— Сначала, чтобы они уснули. Они и без того спят, но ты постарайся сделать, чтобы сон их стал спокойным, глубоким. Чтобы тревоги отступили…

Ульяна постаралась.

Если слушать дядю Женю, то и легко получается. Вспомнилось вдруг мягчайшее одеяло, которое привёз отец. И пододеяльник в розовые кошачьи лапки. И запах свежего постельного белья. Молоко тёплое. Прикосновение родной руки.

— Спи, принцесса…

Тогда она уснула. Взяла вот и уснула. И всю ночь видела чудесные сны, как и положено, с единорогами, принцессами и сахарными замками. И сейчас это воспоминание смешалось с силой, разлетелось, расплелось, спеша коснуться каждого.

Делиться? Почему бы и нет.

— А вот теперь пожелай им увидеть такой сон, чтобы они поднялись и вышли…

Куда?

Так ли важно. У каждого ведь есть своё место. И люди, спавшие до того, вдруг очнулись там, во снах, заволновались, забеспокоились. Нет, беспокойство — это лишнее. Пусть они увидят то, чего очень хотят.

Такое маленькое вот чудо.

Кто сказал, что ведьма не способна на чудеса?

А сила всё уходит. Это место, оно какое-то… неправильное, что ли? И лес здесь молчит. Там, за забором, он шумел, трещал птичьими голосами, ворчал скрипом старых деревьев и звенел, и вовсе был полон звуков и жизни.

Тут же…

Тут лес смолк.

Он тоже спит? Похоже, на то…

— Разбудить лес? — Ульяна вдруг поняла, что способна и это сделать.

— Нет. Не надо. Лес пока не трожь. Хрупко здесь всю. А вот людей подтолкни, пожалуйста, чтобы они встали и вышли, отсюда. Чтобы разбрелись по территории… все, до кого дотянешься. Если выйдет и с охраной, то и её давай.

— Чтобы тоже разбрелась?

— Да.

— Я постараюсь, — Ульяна открыла глаза. Надо же, не ошиблась. Светляки есть. Они вон забрались в дядю Женю и поэтому он сияет.

Зря бабушка боялась.

Он никому и никогда не сделал бы плохо. Это невозможно. Не для человека, в котором поселились светляки. Впрочем, Ульяне надо думать не об этом.

— Сон станет крепче, такой, чтоб ни звук, ни запах, ничего не помешало. Да будет так, — сказала она, и сила выплеснулась вместе со словом.

Правильно.

В начале было слово.

— А теперь — гулять… — лёгкое то ли прикосновение, то ли побуждение.

— Так, Уля, ты не совсем, чтобы все… — дядя Женя тряхнул головой. — Чтоб… давай, нащупай наших и вытаскивай. И это… меня тоже. Пока не уснул.

— Наших? — Ульяна обернулась. — Ой…

У стенки сидела Ляля.

И Данька тоже вон сползал на бок. Она сама не поняла, как дотянулась, убирая липкую паутину заклятья. И до Ляли.

И до… да, она и Никитку нашла, стоило только подумать, и вот, виден же. Лёшка. Тоже спит. Рядом с девушкой какой-то, в которой клубок темноты спрятался. Девушка пусть спит. Ей это нужно. А Лёшку подтолкнуть. Раз уж взялся носить девиц, то пускай носит.

Василий вот не спал.

Стоял, держал на руках сонную Эльку и оглядывался. Эльку Ульяна разбудила, а демону шепнула:

— Извини. Я не нарочно…

Тот кивнул.

Услышал? И не удивился.

— Спят усталые игрушки, — проворчал дядя Женя. — Ну в тебе и силы, племяшка…

— Я… не виновата.

— Конечно, нет. Это я не ругаюсь. Это я ворчу. Ты напарничка моего тоже освободи, пусть поработает человек, а то ж неудобно получится. У него дело. Ещё отругают потом. А он вроде ничего. Служивый.

Да. Пожалуй.

И снова вышло легко.

Но сила растекалась, а с нею и сон. Вот он коснулся других людей, которых порой было много и вместе, а порой — понемногу и отдельно, группами. Вот он заглянул в окна странного дома, от которого тоже тянуло силой. И силу эту впитал в себя.

Неприятная.

Как будто Ульяна хлебнула кофе, в который вместо сахара соли бухнули и так, от всей души. Она аж вздрогнула, до того гадостным показалось. И собственная её сила тоже вздрогнула. А та, другая, чуждая, откликнулась, чтобы тоже уснуть.

— … книжки спят, — дядя Женя потёр переносицу. — А теперь, Уль, уходи. И поспеши. Чую, вы его разбередили.

— Того, кто прячется? Нет. Он тоже уснул.

— Это он пока уснул. Тут что-то такое… не пойму. Но дразнить его — плохая идея.

— Может, тогда… — Ульяна прикусила губу. Что тогда? Убаюкать его вовек? А если он не виноват? Если там тоже кто-то живой, кому нужна помощь? И его вот заперли?

— Нет. Сперва разобраться надо бы, что тут вообще происходит.

— Это ведь опасно.

Уходить и бросать дядю Женю не хотелось.

— Ничего, племяшка. Справимся. Ты… передай там маме, что у меня всё хорошо. Отлично даже.

Ульяна кивнула.

Наум Егорович очнулся, когда из рук его вытащили девушку. Причём вытаскивал вихрастый парень слегка разбойного вида. Правда, парень при том отчаянно зевал и тряс головой, и Наум Егорович подумал, что выглядит он странно.

Потом подумал, что сам он выглядит ещё более странно.

И девицу отдал.

— Марго! — воскликнул кто-то.

И Наум Егорович повернулся, увидев престранную парочку: очередную девицу в сарафане с голубыми незабудками и тощего белесого парня с портфелем.

Белым.

И в костюме. Тоже белом.

Белыми были и остроносые туфли, что почему-то особенно возмутило.

— Вы кто? — поинтересовался Наум Егорович для порядку.

— Василий, — ответил парень, моргнув. Ресницы у него тоже точно мукой посыпанные.

— Марго! — девица подскочила к другой, спящей. — Она… что с ней?

— Понятия не имею, — Наум Егорович решил, что непонятностью больше, непонятностью меньше — это ерунда, если так-то. Начальство умное, вон даже очки носит. Пусть оно и разбирается. — Но здесь ей оставаться нельзя.

— Ясно. Лёша, неси её в автобус… Вась? Вась, что с тобой?

Глаза белобрысого налились краснотой, и сама его фигура слегка поплыла, будто плавясь под лунным светом. Впрочем, длилось это доли секунды. Парень моргнул. Тряхнул башкой и сказал:

— Кажется, мне стоит выйти за пределы действия данного энергетического поля во избежание ситуации локального конфликта.

Наум Егорович мало что понял, но рукой махнул.

— Идите, — он с трудом подавил зевок.

Спать… а он спал? Похоже… надо возвращаться, пока никто не прибежал и не начал задавать вопросы.

— Вась, у тебя глаза красным светятся…

— Это… визуальное проявление душевной нестабильности…

Если сон, то хороший.

Продуманный. Такой вот, настоящий, который порой случается, когда проснувшись, долго пытаешься понять, в каком из миров ты застрял. И не понимаешь. А если так, то возвращаться смысла нет. И вообще воздух вон какой чистый.

Сосны в небеса устремились.

Небо чёрное. Звёзды белые. Такой ночью только гулять и читать стихи о любви. Наум Егорович честно попытался вспомнить что-то, но в голове крутилось лишь дурацкое: Таракан сидит в стакане[1]…

А Наум Егорович вот на лавочку присел. И сидел, глядя на звёзды. Когда-то он вот такою ночью супругу свою, тогда ещё будущую, выгуливать изволил. И стихи читал. Не про таракана даже. Что-то вдохновенное такое, специально учил.

Но сбился.

И получилось так, что лучше б про таракана. А она только посмеялась и сказала, что стихи — это не его. Он же согласился и ляпнул, что раз уж она стала свидетельницей его позора, то обязана замуж выйти.

Давно это было…

— Сидишь? — рядом плюхнулся Женька.

— Сижу.

— И хорошо. Тут нас сразу найдут.

— А в палату разве не надо возвращаться?

— Хочешь?

— Не-а… тут дышится свежо, — сказал и засопел. — Уехали?

— Ага.

— Нашли, кого хотели?

— Нашли. Тоже замороченный. Тут детей травят, — сказал Женька и пирожок протянул. — Будешь?

— Буду. Привезли?

— Ага. Мама передала. Всё волнуется, что недоедаю… — он вздохнул о чём-то своём. А Наум Егорович спрашивать не стал. Вцепился в румяный пирожковый бок, удивляясь тому, что тот ещё тёплый. Повидло и вовсе горячее.

— Я вас лю-у-у-бил… — донеслось откуда-то слева.

Причём басом так донеслось.

Прочувствованным.

— Это… чего?

— Поёт человек. Может, на сцене себя видит. Может, под балконом у кого. Я-то так в голову не полезу, но славно получилось… ты это, доедай и пойдём бродить, пока не развеялось.

— Это магия? Ментальная?

— Хуже. Ведьмовская, — Женька поднялся. — Племяшка у меня постаралась. Сперва в настоящий сон всех отправила, чтоб без химии. А потом вот и помогла его сотворить. Или их? В общем… спят они.

На дорожке и вправду свернулся охранник, обнявши столб, который он время от времени покрывал поцелуями, хрипловато что-то то ли обещая, то ли в вечной любви клянясь. Мимо на одной ножке весело пропрыгала пухлая женщина в больничном халате.

— Я мышь! — выскочил на дорожку парень, распахивая больничное покрывало. — У!

— Я кот, — ответил ему Женька. И парень, обернувшись, с визгом унёсся в ночь.

— Не сочти за критику, но… — Наум Егорович надеялся, что камера засняла и парня, и двух девиц, что шли по тропинке, крепко держась за руки. — Тайные операции я представлял себе немного иначе.

— Это ты просто придираешься.

— Я?

— Не я же. На от лучше пирожок съешь.

Отказываться Наум Егорович не стал.

— И это величайшее открытие перевернет все представления о классической маагии! — голос Льва Евгеньевича прорезал ночную тишину. — Да что там, оно перевернёт весь мир!

Учёный остановился и, оглядевшись, решительно шагнул на лавочку. Встал, расправил плечи и, вытянув руки, продолжил:

— Моё имя отныне и навсегда войдёт в историю…

Войдёт.

Наум Егорович был готов подтвердить.

А что история будет в рамках закрытого уголовного процесса, так это детали.

Витюгин видел сон. Он знал, что спит, и это уже само по себе было странно, но при этом знание ничуть не мешало сну.

Чудесному.

В нём лазоревое море дрожало, ластилось к ногам. И воздух дышал свежестью. А на белоснежном песке возвышался замок. И Настасья, выглядывая из-за него, махала рукой.

— Иди ко мне! — звала она.

И Витюгин, нелепо улыбнувшись, пошёл.

Он шёл и шёл.

И даже бежал, и ноги чуть проваливались в песок, и воздух был, как это случается во снах, кисельно-тягучим, но всё одно это ничуть не портило радости.

Настасья!

Живая!

И настоящая. Она сама шагнула навстречу и, обняв, коснулась губами щеки.

— Ты…

Здоровая. Ни впалых щёк, ни серой кожи, и волосы её, чудесные, на месте. Он вдруг вспомнил, как плакал, обрезая их. А Настасья улыбалась и говорила, что отрастут. Потом. Как она поправится. А с волосами ей тяжело. И вообще, выпадают. Но это из-за химии.

Она обязательно поправится.

Он ведь клинику нашёл.

Деньги нашёл.

Подписал контракт этот, понимая, что не будут платить такие деньги просто за техническое сопровождение и создание сети. А ещё и вперёд. Чуял ведь, что вляпывается. Но деньги были нужны. А как заработать? Он, конечно, спец хороший, но не настолько, чтоб вот так сходу и пару миллионов… а они вот…

Помогли устроить Настасью в хорошую клинику.

И не их вина, что было слишком поздно. Агрессивная форма…

— Глупый ты, — Настасья погладила по щеке. — Во что влез?

В дерьмо.

И Витюгин знал, что живым его не выпустят. Там, во внешке, другое дело. Охранники знают не так и много, а вот он, который сеть внутреннюю наладил, который уже третий год ковыряется, работая то ли сисадмином, то ли компьютерщиком на все руки, он по самую макушку заляпался. И что контракт того и гляди закончится, так… в лучшем случае новый подсунут.

А Витюгин подпишет.

Потому что всё-таки хочет жить.

— Конечно, — Настасья поглядела серьёзно. — Все хотят жить. Но иногда есть вещи важнее.

— Ты сердишься?

— Нет, конечно. Я боюсь. За тебя.

— Не надо.

Странно понимать, что это вот всё — сон. А значит, не настоящее оно. И Настасья тоже не настоящая. Но в то же время, как она может быть не настоящей, если он чувствует тепло её? И запах? И дело не столько в них, сколько в понимании, что она — взаправду.

Есть.

— Скоро свидимся, — Витюгин позволил себе обнять ей, осторожно, опасаясь, что если не осторожно, то он проснётся. Сколько уже раз было, что просыпался и лежал, пялясь в потолок, маясь невозможностью вернуться туда, в правильный момент?

Пусть даже те, предыдущие сны, были блёклыми и пустыми по сравнению с нынешним.

— Не говори так.

— Это правда. Я ж никогда тебе не врал.

— Кроме одного раза.

— Я верил, что ты поправишься. Что… знаешь, я ни о чём не жалею. Я хотя бы попытался. А потом… у всего есть цена. И у моей глупости тоже. Хотя это не глупость. Это отчаяние. Но я бы ничего не стал менять, если бы вдруг вернулся. Понимаешь? Да и сейчас… я бы душу продал, чтобы тебя вернуть.

— Ты её и продал.

— Но вернуть тебя не получилось. А так… да. Наверное. Предчувствие такое… скоро меня уберут. Всех тут… этот сон, он ведь неспроста, верно?

Хорошо, что сон. Можно говорить спокойно, не опасаясь, что служба безопасности разговор запишет.

— И значит, эксперименты пошли не так, как им хотелось. И значит, скоро всю эту богадельню свернут. И тех, кто ставит опыты. И тех, на ком… я стал сволочью, Насть.

— Стал.

— И ты меня больше не любишь?

— Дурак ты, Витюгин.

— Дурак… теперь понимаю… дурак. Надо было что-то сделать, наверное… только сперва я думал, что ты вылечишься. Потом… потом всё не мог поверить, что тебя нет. Это ведь нечестно!

— Не кричи, — Настасья прижала палец к его губам.

— Я как-то… завис, что ли. Вроде и понимаешь, а принять никак не получается. И такая тоска, что… я тот год почти и не помню. Даже больше, чем год, если так-то… туман. Мне говорят. Я делаю. А что делаю. Для чего. И где? Какая разница? Тебя ведь нет, а остальные…

Настасья всегда умела слушать. И сейчас гладит по волосам, утешая, хотя с чего бы. Это она умерла. А он вот жив. И плачется, жалуется на жизнь.

— А там… отходить начал. Соображать… и толку? Замазан ведь по самое не балуй… и куда? Как соваться? Они словно почуяли. Меня в город выпускать перестали. Хотя я и не особо стремился. Здесь жильё неплохое. Мне… впрочем, ерунда это всё. Скажи, Насть, что мне делать? А? вот сейчас? Я могу, наверное… диверсию не устрою, всё же умения не те. И знания тоже не те. Но что-то же могу?

— Я в тебя верю…

Ещё бы ему самому в себя поверить.

— Я трус.

— Трус, — согласилась Настасья.

— И сволочь, если в этом всём участвовал. Ничего ведь не пытался сделать…

— А врать ты так и не научился.

— Но…

Она поцеловала его. Нежно, прощаясь.

— Не уходи, — Витюгин поймал её за руки. — Пожалуйста, не бросай меня… пожалуйста.

— Мы встретимся, — Настасья коснулась лица и от её пальцев стало горячо. — Обязательно… я буду ждать. Даже если вечность.

Он открыл глаза, ничуть не удивившись, что даже наяву продолжает ощущать её прикосновение. Бухало в груди сердце. Во рту пересохло. А ещё… ещё не отпускало чувство, что сон — это не совсем сон.

— Витюгин! — дверь распахнулась. — Ты тут?

— Чего… — он с трудом сел. Голова тотчас разорвалась болью, и та была столь сильной, что его скрутило, вывернуло на ковёр. — Что за…

— Живой, — крикнул Пешняков. — Так, давай… опирайся. И пошли, потихоньку…

— Что тут…

— А кто его знает, что тут… мы приехали, а тут… небось, умники опять где-то что-то недокрутили и накрыло…

Умники?

О да, умники… отчёты шли по внутренней сети, которую Витюгин сам и настраивал. И отчёты он поглядывал, и записи там, где поле позволяло камерам худо-бедно работать. И отправлял дальше. И копию зачем-то оставлял. Тогда ещё не понимая, зачем.

Просто вот. По привычке.

Работа…

Работа-работа…

Снаружи приплясывал рыжий Владик, которого взяли полгода тому, якобы в помощь, но скорее всего смену готовили. Владик был молод и голоден, и хотел красивой жизни, которую ему обещали. Вот только пока он не настолько увяз, чтобы допускать его к местным секретам.

Дело времени.

— Охренеть… ну у тебя и видон, — Владик подставил плечо. — У тебя кровь идёт!

— Да? — Витюгин потрогал нос. И вправду кровил. — Ничего. Это… не помню ничего.

— Ха, никто ничего не помнит. Пошли к доктору.

— Да нет. Сейчас перестанет.

— Всех велено. Ты это…

— Погоди, — Витюгин запнулся и едва устоял на ногах. — Сейчас. Продышусь… сидел… смотрел… камеры писали. На третьем участке… пошла… рябь пошла… сбой.

— На третьем? — рядом с Владиком возник Вахряков, ещё более злой, чем обычно. Вообще Витюгин вдруг подумал, что никогда-то не видел Вахрякова не то, чтобы радостным, но даже спокойным. И теперь тот щурился, вглядываясь в глаза, будто пытаясь высмотреть что-то этакое…

— На третьем. Сперва. Потом… внутренние… голова, извините, болит. Я вдруг… я не хотел, а потом уснул. Не знаю, почему… и вот… я…

В голове зашумело и, кажется, Витюгин отключился, если перед глазами вдруг появились начищенные ботинки.

— И этот… — Вахряков наклонился. — Так… тащите его к доктору. Ты, рыжий… записи поднять сумеешь?

— Постараюсь. Если система не легла, то…

— Постарайся. А ты давай, очухивайся… чтоб вас всех… ну, Евгеньевич, падла, только приди в себя, я тебе сам яйца откручу… экспериментатор хренов.

Странно это.

Очень странно.

[1] Таракан сидит в стакане.

Ножку рыжую сосет.

Он попался. Он в капкане

И теперь он казни ждет.

Таракан, Николай Олейников