Вперед в прошлое 15

Глава 11 Сила искусства

С первыми аккордами рояля свет погас, и по залу прокатился вздох предвкушения. Я вцепился в подлокотники, желая удачи смелой провинциальной труппе, которая посмела разинуть роток на великое. «Как они посмели!» — подумает кто-то.

А что им остается? Не попробуешь — не узнаешь. Видимо, молодым режиссером двигало несогласие играть спектакли второго сорта и буффонады.

Музыка стихла. С легким шелестом шторы поползли в стороны, и зрителю открылась сцена. На золотом троне — человек в белом, Господь, с белой бородой и нимбом, слева и справа — архангелы с крыльями и нимбами. В кругу света застыл мужчина в черном, с окладистой темной бородкой, в плаще с красным подбоем — Мефистофель.

У меня возникли сомнения, что часть собравшихся вообще поймет, что происходит. Ну да, Господа они узнают, а что вот это — дьявол, вряд ли поймут. Им нужен переводчик со стихотворного на русский. Одно обнадеживало — хотя бы алтанбаевцы не уйдут, дождутся Наташку.

Когда высшие и низшие силы заговорили стихами, обсуждая душу Фауста, я чуть наклонился, чтобы видеть лица алтанбаевцев, что было непросто, ведь нас разделали мама, бабушка и Ирина. Парни замерли с разинутыми ртами. Пока они слушали, не мешали, пытались вникнуть в происходящее на сцене, но скоро их хлипкие нейронные связи подвергнутся массированной атаке стихами, перегреются, начнут сбоить, как тонкие провода под большим напряжением, и последствия будут непредсказуемыми.

Об одном я жалел: что не перечитал «Фауста» накануне. Было интересно отследить, что режиссер вырезал, а что — оставил. Действительно ведь сложную задачу он себе поставил!

Когда Бог разрешил Мефистофелю издеваться над Фаустом, шторы снова закрылись, за ними загрохотало — менялись декорации. Вперед вышел Мефистофель и продекламировал:

— Как речь его спокойна и мягка!

Мы ладим, отношений с ним не портя,

Прекрасная черта у старика

Так человечно думать и о черте.

После этих слов Мефистофель постучал себя по груди, снял берет, под которым угадывались рожки, и удалился, причем шаги его звучали, как цокот копыт.

— Это ж черт, черт, да? — радуясь открытию, воскликнул Крючок.

— Черт! — авторитетно заявил Егор.

Мефистофель удалился, все захлопали, и парни тоже. А мне подумалось, что покажи Мефистофель рога в другом театре, в престижном, все в обморок попадали бы. Здесь же демонстрация была необходима, если бы не этот тупой жест, четверть зала не поняла бы, кто перед ними.

— Дьявол же! — не согласился Зяма и посмотрел на меня. — Пашка говорил про дьявола, значит, про дьявола!

Ну вот, даже непонятно, хорошо или нет, что они поняли. Теперь будут ждать вырванных сердец и сожранных младенцев. Хорошо еще, что это Зяма проорал, пока следующая сцена не началась. Ну и пока можно было, я им громко объяснил то, что будет происходить:

— Сейчас черт будет пытаться купить душу Фауста.

Сидящие позади две пожилые пары посмотрели на меня с неодобрением, я приложил руку к груди, безмолвно извиняясь.

Шторы снова разъехались. В декорациях средневековой комнаты, окруженный бутафорскими колбами, книгами, раскрытыми на комодах, разбросанными на полу, в трагической позе, подперев голову рукой, сидел Генрих Фауст — бородатый седовласый старик.

Начался его монолог о том, что он многое постиг и разочарован жизнью. Параллельно он занимается алхимией, собирается осушить кубок с ядом, но тут звенят колокола, женские голоса поют церковную песню. Фауст откладывает кубок, но не унимается, призывает потусторонние силы:

Пахнуло жутью замогильной!

Желанный дух, ты где-то здесь снуешь.

Явись! Явись!

Как сердце ноет!

С какою силою дыханье захватило!

Все помыслы мои с тобой слились!

Явись! Явись!

Явись! Пусть это жизни стоит!

И тут — ба-бац: в темноте появляется силуэт, подсвеченный красным, и заупокойный голос произносит:

— Кто звал меня?

Аж мороз по спине пробежал. Алтанбаевцы напряглись — видимо, ждали, что сейчас развяжется бой, но начался диалог. В дверь постучали — дух испарился, пришел Вагнер, и некоторое время они с Фаустом беседовали о сути бытия. Хоть диалог и урезали, алтанбаевцы и публика попроще заскучала, мама начала зевать, директор — ковыряться в ногтях. Мне самому сделалось скучно — то ли я не дорос до глубокой философии, то ли действие провисло, а актеры не вытянули, хотя очень старались. Особенно Фауст старался, а это плохо — когда видны потуги актера, он должен быть естественным.

Взгляд нашел главрежа в первом ряду. Он не смотрел на сцену, он вперился в пол и теребил складку кожи на переносице, нервно притопывая.

Да, неискушенному зрителю тяжело так долго воспринимать иносказания в стихах. Я пробежался взглядом по лицам, интересно было увидеть реакцию Веры и Гаечки, но быстро не нашел их в полном зале, а отвлекаться не хотелось.

Выпроводив гостя, Фауст попытался отравиться, но я заподозрил, что до многих опять не дошло, что он захотел сделать.

Теперь-то я понял, в чем сложность и почему главреж был так сильно против этого спектакля. В большом городе на него пришли бы ценители, публика искушенная и подготовленная и, возможно, оценила бы. Или ужаснулась самодеятельностью. В нашем городе пришла публика крайне неискушенная, и нужно выше себя прыгнуть, чтобы заинтересовать зрителей.

Звон пасхальных колоколов нашу публику не взбодрил. Публика ждала активных действий, битвы бобра с козлом, ей было сложно разбираться в глубинных мотивах героя, и все яснее я понимал, что это провал, люди скоро начнут расходиться.

Дальше были пасхальные гуляния, разговоры, простому люду непонятные. Главреж становился мрачнее и мрачнее. Зрители — апатичнее и апатичнее.

И вот наконец Мефистофель вернул интерес. Все-таки дело в харизме актеров, Фауст был серым и старательным, а нечистый — чертовски харизматичным. Когда он стал соблазнять Фауста, зрители прониклись, Крючок аж крикнул:

— Мужик, не ведись!

Илона Анатольевна покачала головой и бросила на Крючка осуждающий взгляд. Но на самом деле это — хороший знак, значит, публика вовлеклась.

Фауст воскликнул:

— По рукам!

Едва я миг отдельный возвеличу,

Вскричав: «Мгновение, повремени!» —

Все кончено, и я твоя добыча,

И мне спасенья нет из западни.

— Ну блин! — воскликнул Крючок. — Шо ты творишь!

Мефистофель протянул Фаусту колбу с зельем, тот выпил, повернулся к публике спиной, типа смотрелся в зеркало, щупал лицо. А когда обернулся, стал молодым (актер содрал бороду и кустистые брови. Зал зааплодировал.

На этом первая часть спектакля закончилась, объявили антракт. Зал загрохотал спинками стульев, люди потянулись к выходу, загудели. Я скосил глаза на главрежа, который так и сидел, вперившись в пол. Вскочил он внезапно, как распрямившаяся пружина, и устремился за кулисы. Донесся его возмущенный голос.

Выходя из зала, я поглядывал на лица и ничего не понимал: кто-то выглядел равнодушным, кто-то — разочарованным. Подростки из нашей школы в холле окружили Веру Ивановну, которая им объясняла, что происходит. Спектакль никто не обсуждал, но особого восторга на лицах я не увидел.

Кто-то пошел в буфет, кто-то — на улицу курить. Я тоже выскользнул из здания, чтобы посмотреть, есть ли отток зрителей. Курильщики выстроились возле ступеней и обсуждали что угодно, только не спектакль. Некоторые пары, в основном молодые, все-таки решили уйти, что я счел плохим знаком.

Постоял на ступеньках, послушал разговоры, зашел в буфет. Там толклись алтанбаевцы. Егор меня увидел, поднял руку, и я подошел к их столику. Парни шиковали, ели бутерброды с колбасой.

— А когда Наташа будет? — спросил Крючок.

— Во втором акте появится и будет до конца, — сказал я, а сам думал, как вместят в сценарий Елену прекрасную. Ну не собираются же они мариновать народ до двенадцати ночи? И почему я раньше не спросил?

Или все закончится трагедией с Маргаритой? Но я видел Елену в гримерке. Очень интересно, посмотрим.

— А че будет дальше? — спросил Зяма.

Говорить, не говорить? Пожалуй, скажу, но не все.

— Фауст будет совращать Наташку…

— Сука, — прошипел Алтанбаев. — И че, совратит?

— Этого я вам не скажу, смотрите.

Зяма пожаловался:

— Я б уже ушел, если честно. Такая нудятина. Бла-бла-бла. Бла-бла-бла.

— Угу, — кивнул Понч. — Нудятина.

— И я ушел бы, если б не Наташа, — признался Крючок.

Когда мы вернулись в зал, я отметил, что свободных мест стало больше. Может, вернутся еще. Как выяснилось чуть позже — не вернулись.

Второй акт начался с Наташки, и зал взорвался овациями — еще бы, столько терпели, ждали ее. Она просто шла по улице в скромном платье в пол. Навстречу двигался Фауст, и вдруг он замер, сраженный ее красотой.

— Рад милой барышне служить.

Нельзя ли мне вас проводить?

— Пошел на фиг! — заорал Крючок.

«Хорошо, что на фиг, а не куда подальше», — подумал я.

Играл рояль, потому его голос не прозвучал громко, как выстрел.

— Я и не барышня и не мила,

Дойду без спутников домой, как шла, — ответила Наташка, и алтанбаевцы успокоились.

Вроде бы зрители оживились, особенно — женщины. Дальше Фауст, довольно достоверно пылая страстью к красавице, просит Мефистофеля свести его с Маргаритой. Опускается занавес, и, пока меняют декорации, Мефистофель прохаживается по сцене, отвечая на просьбу Фауста найти подарок для девушки:

— Подарок? Обязательно достану.

Он понимает, как подъехать к ней.

Здесь много старых кладов близ церквей.

Взгляну я, все ль они еще сохранны.

Я скосил глаза на алтанбаевцев, они подобрались, готовые бить поганого соблазнителя.

Следующая сцена — комната Маргариты, где Мефистофель и Фауст оставляют шкатулку драгоценностей и сбегают. Входит Наташка — снова аплодисменты — находит драгоценности и начинает примерять, крутясь перед зеркалом.

Или я предвзят, или игра сестры и правда воспринималась по-другому. В ее игре не было вычурности или фальши — перед нами и правда наивная девочка, радующаяся игрушкам. Каждый жест, каждое слово работали на образ.

— Не бери! — крикнул Крючок.

Сидящая позади пожилая женщина коснулась его, чтобы он обернулся, склонилась над ним — видимо, рассказывала, что так себя вести нельзя. Огрызаться и грубить Крючок не стал, и, слава богу, участвовать в спектакле криком прекратил.

Что касается зрителей, они ждали развития отношений Маргариты и Фауста с нетерпением, аж директор рот открыл. Главреж все так же сидел, притопывая и вперившись в пол.

Дальше было знакомство с подругой Маргариты, Мартой, встреча с Фаустом и сцена, как Наташа гадала на ромашке:

— Не любит. Любит. Нет…

Сколько надежды было в ее игре, искренней тревоги, сомнений. Каждое слово отражалось в душе зрителей. Она не играла — жила ролью. Теперь на сцене появились два харизматичных актера: Мефистофель и Маргарита, и они затерли главного героя — Фауста.

Толик Иванович чтил оригинал и от текста не отступался. Но актеры своей игрой и видением наполнили спектакль другим смыслом, другой правдой. С появлением Наташки главных героев стало два — Наташка и Мефистофель. Черное и белое, грех и невинность, правда и ложь, грязь и чистота. Не сопереживать Наташке было невозможно, а Фауст и правда виделся сволочью.

Особенно контраст подчеркнули слова Маргариты, обращенные Фаусту:

— В чем ваше кумовство?

Как можешь ты терпеть его?

Никто еще во мне так живо

Не возбуждал вражды брезгливой,

Как твой противный компаньон.

С появлением Наташки ее героиня перестала быть инструментом, им стал Фауст. Дальше все только усугублялось. Когда появлялся Фауст с его философией, публика скучала. Но Наташка, читающая те же стихи Гёте, почему-то их волновала, и это было не мое субъективно видение, я наблюдал за реакцией зрителей.

И даже главрежа проняло, он смотрел спектакль с любопытством.

Зал застыл в предвкушении. Страсти нарастали. Наташка совершенно искренне любила Фауста. А когда она поцеловалась с ним, Алтанбаев не стерпел и рванул из зала. Но уходить не стал, замер на выходе.

Страсти накалялись. Показывая грехопадение Маргариты, две тени слились в одну. Отравлена мать Маргариты, убит брат. Фауст и Мефистофель скрылись, занавес опустился.

Вальпургиева ночь, когда по сцене носилась нечисть, понравилась школьникам, взрослые оживились лишь с появлением бледной Наташки с красной полосой на шее.

Потом — обвинения Мефистофелю, который скрыл бедственное положение Маргариты и — кульминация, сцена в тюрьме. Такая же бледная, как ее призрак, Наташка-Маргарита в рубище из мешковины, растрепанная, заплаканная.

Зал замер. Казалось, что каждый боится вздохнуть. Заговорила Наташка, причем с такими интонациями, что каждое ее слово задевало струну в моей душе, я следил за ее игрой как завороженный и проживал то же, что и она. Когда в горле встал ком, а в глазах защипало, я отстранился и принялся разглядывать зрителей. Все те, что попадали в поле зрения, тянули шеи, чтобы лучше видеть сцену, блестели глазами.

Директор слушал с перекошенным лицом — с таким, будто у него на глазах расправляются с близким человеком, а он ничего не может с этим сделать.

Маргарита говорила:

— Нельзя и некуда идти,

Да если даже уйти от стражи,

Что хуже участи бродяжьей?

С сумою по чужим одной

Шататься с совестью больной,

Всегда с оглядкой, нет ли сзади

Врагов и сыщиков в засаде!

Позади меня шмыгнула носом пожилая женщина, всхлипнула вторая. Илона Анатольевна приложила руки к груди и в ужасе распахнула глаза. Мама силилась не заплакать и грызла ногти. Бабушка насупилась, казалось, она готова схватить ружье и пристрелить поганца.

Наташка проговорила обреченно:

— Да, это день. День смерти наступил.

Я думала, что будет он днем свадьбы.

О, если бы все это раньше знать бы!..

Ее голос пробирал до костей. Казалось, пахнет влажной землей выкопанной могилы, обреченностью и смертью. Отчаянье расползалось по сознанию, и даже те, кто никогда не переживет того, что пережила обреченная на позор девушка, потерявшая возлюбленного, родных, ребенка — ощутили это.

Алтанбаевцы вытянули шеи и раскрыли рты.

Маргарита прогнала Фауста и согласилась принять казнь за утопленную новорожденную дочь, с неба раздалось: «Спасена!»

Опустился занавес, и стали появляться персонажи второй части, в том числе Елена Прекрасная. Вышел Толик Иванович, объявил:

— Ждем вас на второй части «Фауста». Премьера состоится в августе. Приходите!

Актеры разбежались, Толик спустился в зал. И тут ошарашенная публика поняла, что финита ля комедия. Первой встала Илона Анатольевна и зааплодировала. Начали подниматься все, от оваций я чуть не оглох. Алтанбаевцы хлопали, орали и свистели. К ним присоединились другие люди, которые Наташку не знали, но им требовалось выплеснуть эмоции.

Выбежали актеры, поклонились. На сцену устремились люди с цветами. Аж неудобно стало, что все цветы подарили Наташке, мои предсказания сбылись, у нее не хватило рук, чтобы держать все букеты, и часть она сложила у ног. Причем дарили цветы не только те, кто ее знал и подготовился, но и совершенно незнакомые люди.

Мефистофель тоже махал зрителям букетом, а Фауста зрители за Маргариту наказали и цветов ему не подарили, хотя этот актер, на мой неискушенный вкус, весьма посредственный, записал благосклонность зрителей на свой счет.

Аплодируя вместе со всеми, я осматривал лица зрителей и отмечал, что каждый второй плакал. Определенно, у моей сестры талант!

Но вскоре появилась тревога, ощущение опасности и неправильности происходящего. Во время спектакля я ничего такого не чувствовал, потому что у самого в горле свернулся ком, но теперь настораживала массовая вовлеченность, помешательство какое-то. Было ощущение, словно я, нормальный человек, попал в какую-то секту, причем кукловодит в ней моя сестричка.

До меня начало доходить, что Наташка фантастическим образом умеет влиять на чувства людей, как я — на их умы.