Вперед в прошлое 15

Глава 21 Помоги товарищу

27 мая 1994 г., пятница

Два дня подряд в течение четырех часов, с перерывами на перемены, мы писали диктанты. Тридцать минут — на диктант, потом мы шли гулять, а Верочка проверяла наши каракули. Второй час мы работали над ошибками, вспоминали правила.

Заячковская, которая училась чуть лучше среднего, сжалилась над Желтковой и села к ней, у Любки аж шею свело от постоянного поворота головы налево и глаза начали косить, но даже списывание не давало результатов: в работе Любы ошибок было больше, чем у Карася, который целенаправленно пытался написать диктант самостоятельно и один раз ему это даже удалось на «трояк».

Карасик не блистал талантами, хотя умственной отсталостью тоже не страдал. Если бы ответственно учился с младших классов, был бы хорошистом, а так слишком много пробелов имелось в его знаниях и, по сути, они, познания, не пробелы, заканчивались третьим классом.

Любку было искренне жаль. Она старалась, пыхтела, расстраивалась, когда не получалось, но, видимо, во время беременности ее мать пила и курила, а может, переболела какой-то опасной инфекцией, вот мозг плода и пострадал. Либо же девочкой не занимались в детстве, не разговаривали с ней, потому своевременно не сформировались нужные нейронные связи. В общем, Любка была ближе к умственно отсталым, чем к нормальным людям. Однако по человечности она превосходила многих и всегда готова была помочь. Уж как над ней издевались, но она просто не умела ненавидеть. А может, просто забывала обиды ввиду ограниченности оперативки.

Хотелось купить ей нейролептиков, но при такой патологии они вряд ли помогут, жаль, не Гудвин я, не могу, как Страшиле, подарить ей мозги.

Чую, получит наша Люба неаттестацию за девятый класс. Многие учителя сжалились и поставили ей «трояки», взяв обещание, что в десятом классе ее не будет. Любка же очень-очень хотела в десятый класс, я подозревал почему, и мне это не нравилось.

Вера… Никогда я с ней не проводил столько времени. Она была моим солнцем, появляется на горизонте — и радостно, и хочется жить.

В отличие от других молодых учительниц-модниц, Вера одевалась скромно, иногда — старомодно, но со вкусом. Черные строгие брюки или юбка-тюльпан и разноцветные блузы, с рюшами и без, с оборками и кружевами, белые и цветные, светлые — немного пожелтевшие, возможно, доставшиеся в наследство от старших родственников. Как бы то ни было, Вера выглядела элегантно и не пыталась выпендриться. На нее приятно было смотреть, и она мне нравилась именно такой, я представить ее не мог в современном уродливом свитере а-ля чабан, с начесом на голове и в розовых лосинах.

А еще подкупало то, что она искренне за нас переживала.

И вот последнее подготовительное занятие, и Вера в который раз напоминает:

— Главное не волнуйтесь. В наихудшем случае диктант можно пересдать. Я уверена, что этого вам делать не придется, мы успели пробежаться по правилам.

— Двоеточия и точки с запятыми, — пожаловалась Гаечка, — как вчера в тексте было. Ну непонятно же! Там, по всем правилам, должно быть двоеточие, потому что идет перечисление, а автор влепил запятую, как специально, чтобы нас сбить с толку.

— Я помню, кивнула Вера. Читать текст буду я, с интонациями. Сперва вы его прослушаете, потом зададите вопросы. Затем я читаю, а вы пишете, и, когда написали, я снова читаю. Давайте будем честными. Подсказывать я вам не стану. Но если случай будет спорным, и придется выбирать между двоеточием и запятой, если двоеточие, я сделаю более длинную паузу. Так же с точкой с запятой. — Вера внимательно осмотрела воспрянувших учеников и напомнила: — Только в спорных случаях! В остальных паузы будут обычными, все услышали?

Баранова повторила:

— В обычных случаях обычные паузы, мы поняли.

Вера продолжила:

— Пожалуйста, не забивайте себе головы, просто отдохните в воскресенье.

Всеобщая нервозность передалась и мне. Вон, даже Заславский нервничает, хотя чего ему? А Димоны так вообще с фоном слились, хотя, казалось бы, «три» или «четыре» — ну какая им разница? Что изменится? Земля сойдет с орбиты, дождь пойдет, денег заплатят? Ровным счетом ни-че-го.

Тогда почему экзамены — мощная встряска нервной системы?

Наверное, потому, что остаешься наедине с собой, сам себе выносишь приговор, а быть бестолочью в собственных глазах неприятно.

То же самое — переводные экзамены в шестых, седьмых, восьмых классах, которые можно и не проводить. В некоторых школах так и делали, в нашей все было по старинке, к тому же экзамены — дополнительный стимул проштудировать материал. Но даже если кто-то весь год ушами прохлопал, перед экзаменами он хоть десять билетов прочитает, что-то да запомнит.

— На этом все, — сказала Вера, глядя на часы. — Паша, — она требовательно посмотрела на меня, — задержись, пожалуйста.

У меня сердце пропустило удар и сорвалось в галоп, мысли роем пронеслись в голове, но потом она сказала:

— Люба, тоже задержись.

Сердце мгновенно выровняло ритм. Предчувствуя недоброе, Желткова побрела к учительскому столу, как на плаху; я не спешил, собирал тетради и ручки в сумку.

— Жду в коридоре, — бросил мне Илья.

Когда все вышли, я приблизился к Вере и посмотрел на нее вопросительно.

— Паша, я долго за тобой наблюдаю и считаю, что это можно доверить только тебе, — проговорила Верочка, выдержав взгляд.

Приятно, конечно, но…

— Что я должен делать?

— Помочь Любе. Очень не хочется, чтобы у нее была неаттестация. При отсутствии среднего школьного образования сложно, ее в нормальные училища не возьмут.

Люба еще ниже опустила голову, я навострил уши, уже понимая, куда она клонит.

— На экзамене, возможно, будет комиссия, учителя из других школ и даже сотрудники отдела образования, а может, и не будет. Учеников в классе мало, вам предложат сесть по одному, но мест всем не хватит. Стол для комиссии будет стоять вот тут, рядом с моим. Я понимаю, что не должна так делать и просить об этом, все, что сейчас прозвучит — между нами, хорошо?

Желткова кивнула, косясь на меня с надеждой.

— Конечно, — подтвердил я.

— Паша, надо помочь Любе написать диктант на «тройку». Это неправильно, но на кону судьба человека.

Я отлично понимал, что, да, с неаттестацией Любке не попасть ни в кулинарное училище, ни на швею или повара, остается только самое отстойное, куда после шестого класса токсикоманов берут и учат на штукатура.

— Если откажешься, я пойму.

Вспомнилось, что Вера вчера просила остаться Баранову. Видимо, та отказалась — что ей судьба всеми презираемой Желтковой, которая хуже бездомной собаки? Это ж не золотую медаль «сделать», а желание помочь глупенькой, но старательной девочке получить рабочую профессию. Училище Любка потянет, там проще. Такие люди обычно ответственны и способны выполнять несложные действия идеально, по трудам у нее «пятерка».

— Что надо сделать? — спросил я.

— Зайти в класс одним из первых и занять парту, где сидит Баранова, последнюю во втором ряду. Люба зайдет одной из последних и сядет с тобой за спиной впереди сидящего. А дальше — просто пиши крупным разборчивым почерком, и, если увидишь ошибку у Любы, как-то дай ей знать.

— Мне можно списывать? — вскинула голову Люба.

— Нельзя. Никто не должен этого заметить, — сказала Вера, видимо, уже сомневаясь в правильности своего решения. — И говорить об этом нельзя никому. Ни мне, ни Паше, ни маме. Поняла?

— А если спросят? — брякнула она с искренним изумлением и сама себя поправила: — Да, поняла. Говорить нельзя.

— И говорить, что тебе запретили рассказывать, тоже нельзя, — добавил я. — Если спросят, просто молчи и ни на какие вопросы не отвечай.

Мы с Верой переглянулись и вдруг поняли, что инициатива наказуема.

— Повтори, что тебе сказали, — прессовал я Любку, мне надо было убедиться, что до нее дошло.

Но даже если дошло сейчас, не факт, что завтра не вылетит из ее дырявой головы.

— Ну что я, дура? — со слезами на глазах возмутилась она. — Я понимаю, что подведу вас. Да я лучше себя подведу, чем вас!

Илья терпеливо ждал меня в коридоре. Я подошел к нему и остановился, ожидая, когда Желткова уйдет, но она замерла у стены сломанной игрушкой. Только мы тронулись — и она тронулась, косясь на нас.

— Чего ей надо? — проворчал Илья и усмехнулся, глядя на меня: — Барского тела?

— Ей нужен мой мозг, — шепнул я.

— Скорее свой…

— Своего как раз нету. Слушай, отгони ее, а? Спроси, не влюбилась ли она в меня.

Илья поморщился, но выполнил просьбу:

— Эй, Люба! А правда, что ты в Павла влюбилась?

Сработало, Желткову как ветром сдуло.

— Паша! — окликнули родным голосом, я оглянулся и увидел спешащую к нам Веру.

Догнав нас, она встала с моей стороны и сказала:

— Я нашла кровати, ключ у меня есть, зайдешь посмотреть?

Илья непонимающе на нее взглянул, она сообразила, как многозначительно прозвучали ее слова, на щеках вспыхнул румянец, и Вера поправилась:

— Мебель в домик нашла, для отдыхающих. Сегодня привезут, можешь сходить посмотреть.

— После тренировки, — ответил я чужим голосом, и она побежала в учительскую.

Илья знал, что я восстановил ее домик, и знал, что летом там будут жить или отдыхающие за деньги, или, если таковых не найдется, мои московские друзья и Тимофей.

— Почему Верочка просила тебя остаться? — спросил Илья, когда мы наконец остались вдвоем.

— Ей жалко Желткову, она хочет, чтобы я помог ей списать на «трояк» и на экзамене сел с ней.

— А тебе так можно? — с сомнением спросил Илья. — Ну, нарушать правила.

Спорный вопрос, однако.

— Думаешь, мирозданию так важно, получит отдельно взятая двоечница «трояк» или «кол»? А вот если она будет жить счастливо и делать добро — вот это важно. Вера хочет, чтобы у Желтковой был шанс поступить в нормальное училище. Жалко ей Любку.

— Понятно, — вздохнул Илья, — ну да, Любка беззлобная, просто мозгов у нее нет, как у Страшилы. — Увидев ее возле выхода, он добавил: — И липучая она, как пиявка. Видишь, нас поджидает, точнее, тебя.

Пришлось идти в туалет на первом этаже, но и это не помогло. Любка оставила свою затею, только когда увидела, что мы поднимаемся на второй этаж, но и то постоянно оборачивалась, не понимая, что мы следим за ней с лестничного пролета.

Вопреки советам Верочки, перед экзаменами расслабился только я, остальные повторяли, строчили километровые шпаргалки с правилами. Особенно в искусстве сокрытия шпаргалок отличились девушки. Куда они их только ни прятали! На резинке крепили к бедрам. Подшивали с внутренней стороны юбки, засовывали в рукава, писали на коже ручкой. Правда зачем, когда это диктант?

Многие учителя поощряли шпаргалки, это доказывало, что ученик готовился. Ну и когда их делал, что-то да запоминал. Ученикам же они нужны для уверенности. Даже если не воспользуется ею. Будет знать, что знания — вот они!