Вперед в прошлое 15

Глава 5 Ты меня подставил!

— Пашка, а можно с вами тренироваться? — Этот вопрос я ждал давно, просто не знал, кто первым его задаст, будет это одноклассник или кто-то постарше/помладше.

Петя Райко молча топал за нами с Ильей из школы, решился заговорить, только когда мы собрались свернуть во двор Ильи. Он так смущался, словно признавался в любви девушке и от отказа зависела его жизнь; заглядывал в глаза жалобно, как ребенок, который клянчит у матери сладости. Это говорило об одном: для Пети наш ответ очень важен, и он сомневается, что мы его примем в компанию. Мы с Ильей переглянулись, ответил я:

— Тренироваться — не только можно, но и нужно. Сегодня в шесть в спортзале. Но у нас там адская нагрузка, мы-то почти год тренируемся, под тебя никто подстраиваться не станет. Первое время будешь получать.

— Он не потянет, — взял его на слабо Илья.

— Хрен там! Потяну! — возмутился Райко. — У нас дома спортзал, я там железо тягаю!

Я смерил взглядом глистообразного Петю и сказал:

— У нас совсем другая нагрузка. Мы тебя предупредили, ждем вечером. Месяц занятий стоит две тысячи.

— Пф-ф-ф, всего-то?

— Можешь больше, — сказал Илья. — Пойдет в фонд развития спорта. Вечером тренеру отдашь, его зовут Антон Елисеевич. Зверь еще тот. Есть вторая группа, их гоняет Нага Амзатович, он добрый. Там Алтанбай и команда, и Силин с Радеевым.

— Они слились, — усмехнулся я. — А Аматунчик ходит.

— Я не сольюсь! — гордо вскинул голову Райко.

И он не слился, хотя Антон сегодня зверствовал как никогда. На силовой все упали мордами в маты, даже Рамиль. Петя пыхтел, обливался потом, но старался не отстать от нас. Физподготовка у него была неплохая, но он уступал Каюку и Алисе, был наравне с ленивой Лихолетовой.

В спарринге его поставили с Каюком, который оказался добрым и имитировал удары, иначе быть бы Райко битым.

В итоге мы выползли из спортзала на трясущихся ногах, ввалились в раздевалку, которую дрэк облагородил за весенние каникулы и починил там душ, где было аж две кабинки, точнее — перегородка между двумя лейками. Пока мы по очереди освежались, пришли Димоны, которые сегодня дежурили и мыли спортзал.

Минаев указал на дверь:

— Паш, там тебя Наташа ждет.

Я аж волосы вытирать перестал, насторожился.

— Угу, — буркнул Чабанов и передернул плечами. — Злющая — жуть.

— Точно злющая? — тихонько поинтересовался я.

У нее сегодня такое же родительское собрание, как было у меня вчера. На школьных собраниях, где решается что-то важное, всегда склоки и грызня, наверное, что-то ее сильно взбесило. Но почему она ждет меня?

— Точно, — подтвердил Минаев. — Так посмотрела… Как будто я уморил ее любимого хомяка.

Донеслись смешки. Я вытерся, быстро оделся, пожал всем руки и вышел из раздевалки. Наташа действительно подпирала стену недалеко от двери. Ее нос заострился, глаза метали молнии, казалось, даже волосы на голове шевелятся, точнее, их шевелят молнии, готовые впиться в любого, кто встанет на пути разгневанной фурии.

— Идем. — Она качнула головой и зашагала прочь.

Остановилась, ожидая, когда я ее догоню.

— Ты чего? — спросил я, понимая, что злится она конкретно на меня.

— Много свидетелей, — процедила Наташка и ускорила шаг — мои ноги были ватными, и я с трудом за ней успевал.

На улице, повертев головой по сторонам, она снова впилась в меня взглядом и прошипела:

— Ну спасибо тебе, удружил!

— Объясни, — спокойно проговорил я.

Она обернулась на холл, где с гиканьем и смехом двигалась на выход шумная толпа наших, и зашагала к воротам, но не дошла, взяла в сторону пустой курилки. Мы обошли здание, где проходили уроки труда, скрылись от чужих глаз, и Наташа выпалила:

— Отгадай, чего они от меня ждали?

— Кто — они? — уточнил я.

— Все! И одноклассники, и учителя. Что я им оплачу выпускной в «Лукоморье». Точнее не я, а наш новый русский дед. Тебе же оплатил, вот и мне должен. Вся школа гудит, учителя, которые в вашем классе ничего не ведут, воют и волосы рвут на всех местах. Ученики завидуют вам черной завистью.

Она потерла щеки и продолжила:

— Я-то понимаю, что ты на свои деньги всех укатываешь, а мне одноклассникам что говорить?

Н-да, это я, конечно, ступил. Подставил сестру.

— И что ты сказала?

— Я, как баран, глазами хлопаю и обтекаю. Мать спасла. Сказала, что мы с дедом поссорились на новый год, поэтому он мне ничего не оплатил. Мама обиделась на деда, прикинь! Хочет с ним поговорить, что нельзя одного внука выделять, а от второго отмахиваться.

— Извини, нехорошо получилось, надо было тебя хотя бы предупредить. Не думал, что так будет.

— Да че уж там. — Наташка вздохнула и продолжила: — Класс сначала обиделся на меня, что не оправдала ожиданий, потом стали жалеть. Ты с дедом-то поговори раньше матери. А то получится неудобно, мать тебе верит, говорит, ты поклялся, что не на свои гуляешь.

Стало смешно. Хотел, как лучше, получилось, как всегда. Но иногда честным быть нельзя! Откроешь карты — подставишься. А так перед мамой неудобно, она мне вон как верит. И перед сестрой неудобно.

— Я и правда гуляю не на свои, — признался я. — Хочешь верь, хочешь нет.

— Ты гонишь? Совсем заврался? Даже если на свои — имеешь право!

— Это к тому, что мать я не обманывал, когда клялся. Ну, почти не обманывал. Просто я и правда… как сказать… получил право накормить тридцать человек в «Лукоморье».

— Как? — Злость на лице Наташки сменилась удивлением.

Говорить или нет? Пожалуй, не стоит ей знать всей правды.

— Помог одному человеку, поделился важной информацией еще осенью. Он отблагодарил меня, заказал поляну на тридцать человек в «Лукоморье», я даже не знаю, сколько это стоит. У меня есть сопроводительное письмо от него с печатью и второй документ, где расписано, сколько чего на каждого человека. Что я, дебил, деньги прогуливать, когда у меня стройка? Меня бы жаба задавила.

— Ну да, не дебил, — согласилась Наташка и села на пень тополя, который повалило во время норд-оста, а потом дерево распилили на части и вывезли.

— Лучше бы сказал, что свои деньги прогуливаю, пусть бы думали — дурачок.

Показываю пример другим, как надо жить, а сам заврался. Особенно невыносимо было думать, что близкие люди заподозрят во мне лжеца. Чтобы этого не случилось, я даже готов был показать маме бумаги Гоги.

— Та не, все правильно, — сделала вывод сестра. — Странная история, конечно, с этим подарком. Это что же сделать надо, чтобы такое заслужить? Жизнь спасти?

— Оказаться в нужном месте в нужное время, — ответил я. — Можно сказать, что я спас жизнь, да.

— Мутный ты какой, — проговорила она, сорвала травинку и принялась ее жевать. — Живешь двойную жизнь, а мы и не догадываемся.

— Да-да, Павлика похитили инопланетяне, а я — его усовершенствованный клон.

Наташка запрокинула голову и расхохоталась. Хохотала, наверное, минуту, потом объяснила:

— Я вспомнила вашего кэвээновского инопланетянина! Представила, как из него выпадаешь ты. А вообще, кстати, это похоже на правду. Ты сильно изменился.

— Вообще, людям свойственно меняться. Я про тебя вообще молчу, — вернул комплимент я.

— Да ну. Какая была, такая и есть.

— Вот уж нет. Была забитая и озлобленная, кидалась, всех ненавидела, дружила с наркоманками. А теперь — богема. Умная, свободная, знающая себе цену. Взрослая.

Наташка аж расцвела от обилия комплиментов. Встала, отряхнула джинсы.

— Ну что, идем, а то автобус пропустим, он скоро придет.

Мы побежали на остановку. Мне надо было успеть позвонить деду раньше, чем это сделает мама. Вообще, она очень не любит такие разборки устраивать, но кто знает.

— В столовой будете делать выпускной? — спросил я уже на ходу.

— Ага. Но еле договорились…

— Дай угадаю! — Я щелкнул пальцами. — Одни хотели дорого-богато, другие — вообще никак. Орали друг на друга и чуть не передрались?

— Ха! Нет. Ну, не совсем. У нас есть богачи, Лутченко и Ройфе, так когда нищие подняли голодный бунт, что им есть нечего, какой там выпускной, Лутченки вызвались взять расходы малообеспеченных на себя. А то как же, какой-то московский дед выпендрился круче них. А Ройфе стали настаивать на «Лукоморье» и пообещали оплатить половину, но оказалось все равно дорого. Так что твой поступок принес пользу: они выпендриваются, а Марьина и Головлева пойдут на выпускной.

Автобус мы услышали издали и рванули на остановку, но он нас обогнал. Если бы Рамиль не растопырился в дверцах автобуса, не давая им закрыться, черта с два мы успели бы. А мне было чертовски важно попасть домой как можно раньше.

Пока ехали, наши расспрашивали Натку, что ее так разозлило — она честно все рассказала. Добавила только, что дед на нее обиделся, они не разговаривают, потому выпускной он ей не оплатил. У меня все это время крутилась мысль, только бы успеть позвонить деду до того, как это сделает мама. И нужно как-то так его набрать, чтобы разговор не услышал Боря — уж ему совершенно ни к чему знать о моих мутных делах. Наташка пообещала подежурить, чтобы он случайно не вышел и не подслушал мой разговор.

На пятый этаж я взлетел пулей. Набрал диспетчера, попросил соединить меня с Москвой. Звонкий голос просил подождать пятнадцать минут. Они издеваются? Мне срочно надо.

Пока я звонил, Наташка заглянула в комнату, где Боря оборудовал себе мастерскую, и донесла мне:

— Слушает магнитофон, занят. Когда позвонят, я подстрахую, покараулю, чтобы он не вышел.

Я поблагодарил ее кивком, погремел на кухне кастрюлями, обнаружил в холодильнике макароны с курицей, высыпал это все на сковородку, приговаривая:

— Как же я тебя люблю, Наточка! Готовая еда!

— Как будто я не знаю, что ты после своих боев начинаешь съедать слона, — отозвалась сестра.

Только я собрался перемешать макароны, как зазвонил межгород, и я бросился отвечать, оставив сестру на кухне.

— Паша, это ты? — спрогим голосом проговорил дед, и меня перекосило от предстоящего разговора, но он был необходим. — Опять что-то нужно? Посуда закончилась?

— Разговор есть, неприятный, — процедил я, ожидая, что он сам на меня напустится за то, что им прикрываюсь, однако он молчал.

Значит, маму я опередил.

— Ну? Что за разговор? — спросил дед.

— Мой класс будет отмечать выпускной в баре. Я не хочу, чтобы они знали, сколько я зарабатываю, потому сказал, что это… что это твой подарок. Мама думает так же. Если спросит, нужно, чтобы ты подтвердил. И еще… отца на выпускном не будет, он вычеркнул нас из жизни. Я хочу, чтобы вместо него был ты, мой московский дед-миллионер. Учительницы в очередь выстроятся, чтобы такого жениха оторвать, а они молодые, симпатичные.

— Не понял, чего неприятного в разговоре? — удивился дед. — Нормальный разговор, особенно про учительниц мне понравилось. Спасибо за приглашение, а когда выпускной?

— Двадцать пятого июня. Как раз море прогреется, накупаешься, ставриду потягаешь, посмотришь, какой твой дом построился. Настоящий дворец.

— Я рад за тебя, Паша, ты все делаешь правильно.

— Есть еще одна проблема, — продолжил я. — У Наташи тоже выпускной, и он не в ресторане. Все думают, что вы в ссоре, потому дед-миллионер ничего ей не оплачивает.

— Бывает, ха! Бывает, да, что у деда есть любимые внуки. Внуков много, дед один, у меня вас теперь четверо — это только официальных.

— Это точно, — согласился я, — надо поискать братьев и сестер. Так что, приедешь летом? Давай, планируй отпуск.

— А кто тебе посуду будет передавать? — усмехнулся он. — Что вы без меня делать будете? Тем более, самый сезон абрикосов, черешни. Озолотиться можно! Думаю еще две точки открыть, только как возить фрукты, непонятно. Благо с июня и до октября пустят поезд, который только по России идет, но — двое суток, все погниет, пока доедет. На нем, наверное, и придется возить, больше не на чем.

— Влада управляющим оставь, он вроде толковый. Тебе отдыхать надо, и мы соскучились. Попробуешь торты нашей кондитерской. Передал бы, да, боюсь, не доедет.

— Влад работает, да, не пьет, он молодец. Боюсь его учить бизнесу, а то уйдет на вольные хлеба, и что я буду делать?

— Плати ему хорошо, и никуда он не уйдет, зачем ему головная боль. Покажешь ему, где что закупать для меня, а с запчастями мы две недели перетопчемся. Диану посмотришь, она уже будет более осмысленной, сейчас только спит да орет.

— Наташа в театральный свой поступать не передумала? Не самое лучшее место. Слишком… эээ… как бы помягче сказать. Развратное.

— Дать тебе Наташу? Она тут, рядом. Зачем работать поломанным телефоном.

— Конечно давай, и Борю я послушал бы.

— Ната, — позвал я, — иди с дедушкой поговори.

— Ага, бегу!

На кухне меня ждал ужин, который я быстренько прикончил. Наташу у телефона сменил Боря, принялся хвастаться нашим кэвээном и тем, что его вызывали на сцену как декоратора, а еще никто не верил, что мы написали сценарий сами.

Проболтали мы с дедом минут пятнадцать, а потом нас разъединили, и все разошлись по комнатам. Как все-таки здорово, когда квартира большая и никто никому не мешает. Ничего, дом будет еще больше.

Вспомнился разговор со Светкой по поводу ее плохого поведения — я сходил к ним в гости на днях. Оказалось, что дети ополчились на нее и обзывали бомжихой, потому что она живет на даче. Поскольку она девочка бойкая, то сразу же ответила обидчикам: девчонок за волосы оттаскала, мальчишку побила головой об парту — потому что ну а чего он обзывается?

А еще она уверяла, что к ней придирается учительница. Весь класс шумит, а она виновата. Ее дразнят, а виновата все равно она. Просто не привыкла Света терпеть.

Я попросил попробовать потерпеть до июня, всего месяц, а потом пообещал перевести ее в другой класс, но прежде накупить красивой одежды, чтобы она пришла в новый класс как принцесса и никто не подумал назвать ее бомжихой. Еще строго-настрого запретил рассказывать, что она жила на улице.

Наверное, травля началась после этого, ведь Света очень общительная и открытая. Ни у Вани, ни у Бузи таких проблем не было. Бузя вообще влился как родной и сразу обзавелся друзьями. Мыть машины он больше не ходил, потому что было не с кем: его друзья-беспризорники решили вернуться в детдома, откуда они сбежали, и ждать, что кому-нибудь приглянутся и их возьмут в семью, на улице остались только вообще отбитые.

Причем дети решили разом. Вдруг поняли, что там тепло, кормят, лечат, не заедают вши, воспитатели не бьют просто так, можно помыться, и, если вести себя нормально, они будут хорошо относиться и даже любить. Скорее всего, это мое внушение так сработало, ну и хорошо. В детдомах сейчас не сахар, но это лучше, чем жить на улице, рискуя стать жертвой педофила или маньяка.

Из кабинета с радостным криком выбежал Боря, продемонстрировал картину, нарисованную для кондитерской: чашка кофе, булочка на блюдце и рассыпанные кофейные зерна.

— Шикарно! — оценил я. — Откуда ты это срисовал?

— Можно сказать, придумал, — гордо заявил Борис. — Видел что-то похожее. Это одна картина. Вот еще одна. Немного ярких красок.

На темном фоне — медный заварник для чая и россыпью — сочные черешни.

— Круто, — оценил я. — Аж съесть их захотелось.

Немного засмущавшись, Боря показал третий натюрморт: груша и лампочка прислонились друг к другу.

— Если не понравится, я сам буду ее продавать. Захотелось просто нарисовать необычное.

— Мне нравится! — оценил я. — Очень концептуально. Это и есть творчество, когда смотришь на привычные вещи под необычным углом. Срисовать каждый может, а придумать свое — вряд ли. Осталось купить рамочки — и в павильон.

Боря протянул руку. Я понял без слов и положил ему на ладонь десять долларов. Брат поклонился и ускакал вприпрыжку.

Только я уткнулся в книгу, как пришла Наташка и сказала:

— Мама тебя на день рождения звала?

— Нет, а что она решила?

— Отмечать у бабушки, в кругу семьи, — пожала плечами сестра. — Мы, Квазипуп, Ирина со своим Мишей. Что будем дарить? Давай скинемся и положим в конверт десять баксов?

— Десять баксов я положу от нас всех, а вы купите сладости, цветы и прочие мелочи.

Сестра кивнула и добавила:

— Дед вроде согласился приехать летом. Класс!

— Кстати, тобой директор интересовался, просил раздобыть афишу премьеры с твоим именем в списке актеров, хочет на доске почета разместить.

Наташка вспыхнула, задумалась.

— Есть такая, и без фотографии, а то пририсуют рога или усы… или член. Мне бы не хотелось.

— Он грозился прийти, интересно ему.

— У меня пять пригласительных осталось, — засуетилась Наташка, опять задумалась — видимо, решала, кому их раздать.

Уверен, что мамин день рождения пройдет штатно. Больше было интересно Наташино выступление. Я ждал его и переживал за нее, как за себя.