Вперед в прошлое 15

Глава 25 Ну а чего мы хотели?

Последнее подготовительное занятие — английский. Илона Анатольевна очень старалась донести знания до всех, даже больше, чем на уроках, потому что его выбрали сдавать только старательные ученики, ну и примкнувший к нам Рамиль.

Вместо трех часов мы работали шесть, считай, полный учебный день, я даже думать начал на английском.

Фадеева, Желткова, Карась, Попова, Зая, Семеняк и Плям выбрали самое простое — географию, где гарантированно не будет комиссии и добрая Карина Георгиевна вытащит на «трояк».

У нас была дерзкая задумка, о чем мы вчера сговорились после занятий: упросить Илону стать нашей классной. Потом я поговорю с директором с глазу на глаз, потому что от обычного учителя мало что зависит. В конце концов, какая разница, кто нами будет заниматься, а кто возьмет «пятый» класс и будет растить. За старшие классы обычно драка, потому что остаются только заинтересованные в учебе адекватные ребята, Москва и Бучиха из «десятого»– скорее исключение, их таких раз, два и обчелся.

Занятия закончились, Илона пожелала нам удачи и спокойствия завтра и закончила:

— Впрочем, удача вам ни к чему, вы отлично все знаете, просто удивительно! Я не помню, чтобы так старался целый класс!

Она захлопнула учебник и начала собирать методичку в сумку. Мы с Ильей переглянулись, встали и подошли к ее столу, так сделали остальные, даже Баранова и Райко были с нами солидарны.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила учительница.

Слово взял я:

— Илона Анатольевна, мы знаем, что «десятый» класс пообещали Елене Ивановне, но это ведь предварительно? Приказа еще нет?

Учительница, кажется, поняла, к чему мы клоним, и сказала:

— Нет.

— Потому мы просим вас не уходить, — сказал я. — Вы нам очень нужны. Очень. Возьмите «десятый», ваши дети к вам привыкли, и нам будет полезно, вы ведь нам, как вторая мать.

— Мы сговорились, — призналась она, — что на «десятом» остается тот учитель, чьих учеников окажется больше в сборном классе, для того вы и писали планы на будущее на классном часе. Больше будет вас, из класса «Б», так что…

— Мы напишем обращение к директору, — припечатал Рамиль. — И все перессорятся. А мы все равно напишем, потому что Елена Ивановна издевается над Поповой и не дала ей сдать экзамен. Она ненавидит Попову, и Наташа будет вынуждена уйти из «девятого» из-за нее, а она учиться хочет.

— Но не только поэтому, — встряла Баранова. — Мы хотим, чтобы были вы. Потому что вы — самая справедливая и заботливая. И да, письмо все равно напишем! И с директором поговорим.

— Только забастовку устраивать не надо, — улыбнулась Илона, вспоминая наши прежние подвиги.

— А вот и устроим, — уперся Рамиль. — Давайте лучше по-хорошему.

— Это уже шантаж, — сказала англичанка, все так же улыбаясь. — Так договариваться нельзя.

Тогда Рам сложил руки на груди лодочкой.

— Ладно, а если так: мы очень просим! Оставайтесь с нами! Лично я обещаю учиться на «пятерку» по вашему предмету.

— Если по всем, только тогда, — поставила условие Илона.

— Это шантаж! — нашелся Рам, — так нельзя договариваться!

Все рассмеялись.

— Мы вас очень просим. — Я заглянул ей в глаза.

Тяжело вздохнув, она кивнула.

— Хорошо, подумаю, что можно сделать.

— Спасибо! — воскликнула Гаечка. — Вы лучший учитель в школе! Нет — на земле!

Каждому профессионалу приятно, когда высоко ценят его труд, каждому человеку хочется, чтобы его любили, вот Илона Анатольевна и растаяла.

— А комиссия на экзамене будет? — задал запоздалый вопрос Райко.

— Да, тоже интересно, — кивнула Баранова, — а то ходят и ходят, ходят и ходят. Пугают.

Вздохнув, Илона Анатольевна снова села за стол, а мы заняли места. С минуту она молчала, думала, говорить или нет, все-таки решилась:

— Это не совсем комиссия… Точнее, комиссия как есть, но, мне кажется, эти люди тут не с целью проверить, соблюдаются ли на экзаменах правила. Все они — из передовых школ и гимназий, там происходит деление классов по знаниям. Например, кто-то силен в математике — он идет в математический класс, где программа сложнее. Для гуманитариев тоже есть профильные классы. Каждый директор заинтересован, чтобы лучшие ученики были в его школе, и эти люди оценивают вас, чтобы пригласить в гимназию.

— Как хэдхантеры, — выпалил я.

— Примерно, — кивнула она, — так что не удивлюсь, если не увижу в «десятом» Яну, или Илью, или Пашу.

Вот оно как! Что ж, это объясняет заинтересованность именно «девятыми» классами.

— И как они это провернут? — спросил я. — Вряд ли через Геннадия Константиновича озвучат предложение, он будет несогласен.

— Они видели списки, знают ваши фамилии и адреса, телефон выяснить тоже не проблема. Так что ждите звонка или письма.

Баранова самодовольно улыбнулась. Каждому нравится чувствовать себя камнем, ради которого сворачивают горы. Может, это именно то, что нужно ей, но точно не то, чего я хочу. Своих не бросаем!

Или это шанс начать менять что-то в другом месте? Может, здесь я уже сделал все, что мог, и пора отпустить кораблик в свободное плаванье?

Украдкой я оглядел лица, ставшие родными. Но как? Нет, я не готов.

В конце концов, мне еще никто ничего не предложил, вот предложат, тогда и буду думать. Разум сомневался, а сердце говорило «нет»!

Поймав вопросительные взгляды одноклассников, я сказал, почти пропел:

— Мне нравится здесь, и мне хотелось бы остаться здесь.

А в голове крутилось: «Но, увы, нам уже пора лететь». К сожалению, придется поступать так, как будет выгодно мирозданию. По-видимому, оно захотело сковырнуть меня с места.

Но вдруг можно откупиться другими деяниями? Я посмотрел на Илону Анатольевну. Вот, кто мне поможет, причем с радостью и энтузиазмом. Желание сделать мир лучше, удержать от падения оступившихся роднит нас с учительницей английского.

Идея родилась давно, я просто не знал, как воплотить ее в жизнь, для этого нужен был взрослый. Не спортсмен, не управленец, а такой вот энтузиаст.

В лоб говорить учительнице о своей задумке я не стал, нужно осторожно, да и не время сейчас. Так я получу большую площадь влияния и, возможно, сдвину время на таймере, а то что-то оно остановилось.

Английский мы все как один сдали на «пятерку», даже Рамиль — он, видимо, сдержал обещание, удивив и обрадовав учительницу. Комиссия тоже была, две незнакомых женщины, которых я ранее не видел.

За все время экзамена не прозвучало ни одного русского слова, а гостьи удивленно распахивали глаза и что-то писали у себя в тетрадях. Подозреваю, что это список приглянувшихся учеников. Возможно, языковая школа попытается переманить Илону Анатольевну, и если в себе я был уверен, что не уйду, то в ней — нет. Человек ищет, где лучше, рыба — где глубже.

— Давайте отметим! — предложил Памфилов, когда мы возвращались из школы. — Так хочется праздника! Дома скукотища.

Баранова строго сказала:

— Дождись выпускного, побереги силы.

Памфилов возразил:

— Так то выпускной, сколько его ждать! А это — последний экзамен, свобода мозгам!

— Просто окунемся, — согласился я. — Айда!

И мы рванули на море. Наступило полноценное лето, с алычой, шелковицей, прогретой водой и горластыми скворчатами, налетающими на черешню стаей саранчи и съедающей все ягоды. Проснулись и застрекотали первые цикады, воспевая летний зной.

Вот только на море стало шумно и тесно. Воспитатели вручную выгребли из воды крупные камни, оставив только галечную дорожку, по которой детям удобно заходить в море, и два приехавших отряда, базировавшихся в нашей школе, слились в огромную стаю галчат.

Учителя младших классов, подрабатывающие воспитателями, вместе с подопечными строили крепостную стену из камней, и возвели уже метра полтора в высоту и метров шесть в длину, да с перегородками. Туда бы еще тростник положить, получилось бы бунгало.

В общем, домой я попал в девять вечера. Боря, как обычно, рисовал, Наташка готовилась, у нее завтра последний экзамен. Пока она все сдала на «пять», даже математику. Я, конечно, рассчитывал, что предложение компенсировать ее затраты на съем жилья возымеет действие, но результат превзошел ожидания.

Наташка вполне могла бы выйти на золотую медаль, если бы не запустила учебу, она способная. Если так разобраться, то очень многие могли бы получить медаль, если бы не ленились.

Дома меня никто не встречал, все были заняты. Зато только я разулся, зазвонил телефон. Камера тут, что ли, и они видят, когда я вхожу?

С криком: «Да задрали», — в прихожую влетел Боря, увидел меня, уже снявшего трубку, и сказал:

— Мама весь день тебя хочет.

Он не ошибся, это была она.

— Паша, — обреченным голосом проговорила мама, — есть серьезный разговор.

— Что стряслось? — насторожился я и подумал, Квазипуп что-то учудил. — Что-то с Василием Алексеевичем?

— Он завтра уезжает к отцу в Полтаву, до понедельника. Боится не успеть с ним повидаться, а я… А мне надо подать заявление на раздел имущества, пока его нет, чтобы не нервировать.

— Ну так подай, это правильное решение.

Повисло молчание. Спустя минуту мама пролепетала:

— Правильнее прежде поговорить с Ромой, предложить условия.

— Совершенно верно, — поддержал ее я. — А в чем проблема и при чем тут я?

— Я боюсь Рому. Только представлю его — и руки начинают дрожать.

— Он ничего тебе больше не сделает плохого, — попытался утешить ее я. — Прошел почти год, он успокоился и больше не бесится, больше чем уверен, что и его тяготит ситуация. Думаю, что он пойдет тебе навстречу.

— Паша… я понимаю, что это глупо… Такой никчемой себя чувствую! Пожалуйста, пойдем вместе со мной. Послезавтра с двенадцати до часу хочу с ним переговорить. Ты можешь не участвовать, просто мне спокойнее, если ты будешь рядом.

— Ладно, схожу с тобой. А что ты хочешь ему предложить?

— Я отказываюсь от алиментов, он — от доли в квартире. Участок делим пополам. То есть я плачу ему двести долларов, он оказывается от своей части.

— Это справедливо. Гайде подсказала?

— Она настаивает, чтобы все делить пополам, он все равно в квартире жить не сможет, а алименты на троих детей — большой груз. Гайде предлагает его измором взять, а я так не хочу. Он же на улице остался, нельзя забирать у него все.

— Послезавтра в поликлинике в двенадцать? — спросил я и сразу добавил: — Я приду пораньше, вместе подумаем, как действовать и что говорить.

Только направляясь в поликлинику, я вдруг понял, что сегодня за день: двадцать второе июня, второй день Великой Отечественной войны. Надеюсь, у мамы ничего вероломного не случится, и они с отцом договорятся.

По идее, должно быть наоборот: дети чудят, родители их учат и страхуют в трудных ситуациях. Но если я не поддержу маму, она побоится, и все у них затянется на неопределенный срок, и так затянулось.

Когда я пришел, мама не скучала, что-то объясняла за стойкой пожилому мужчине и выглядела цветущей и бодрой. Отправив мужчину к кабинету Гайде, она округлила глаза и протянула мне исписанный листок.

— Прочитай, это текст.

— Какой… — И тут до меня дошло, что она законспектировала предстоящий разговор, а потом выучила, чтобы не растеряться.

— Ты это… заучила⁈ — удивился я.

— В общих чертах. Рома только посмотрит на меня, и я цепенею.

Я пробежался по тексту: то же самое, о чем мы говорили позавчера, только развернуто.

— Что скажешь? — поинтересовалась мама.

— Вначале сказать вот это, что время прошло, жизнь продолжается, бла-бла, а потом спросить, как он видит ситуацию и чего бы хотел. Выслушать его и лишь затем озвучить свои желания, без двухсот долларов за участок, их использовать, если он начнет торговаться. Поняла?

— Да, — кивнула она и повторила, что отступные за участок использовать для торга.

Предупредив Гайде, что уходим, мы направились к отделению, где работает отец, мама еще вчера договорилась с ним о встрече и вот бледнеет, потеет, трясется.

— Ничего неприличного и незаконного ты не требуешь. Другая на твоем месте попыталась бы его разуть и раздеть, а ты откупные предлагаешь, все вполне справедливо.

— А если он не согласится? Если захочет портить мне жизнь?

— Подавай на алименты, — развел руками я. — Тогда ему ничего на жизнь не останется, тем более, ты сейчас официально безработная.

Вроде мама немного успокоилась. Мы остановились в тридцати метрах от ментовки, я взял маму за руку, заглянул в глаза.

— Все должно быть хорошо. Поняла?

— Все будет хорошо, — неуверенно улыбнулась мама и пошла по аллее к отделению.

Я решил понаблюдать за ней со стороны. Вряд ли отец займется рукоприкладством, но мало ли. Я прислушался, не свистят ли раки на горе: не свистели. Всегда существовала вероятность, что даже отец стал человеком.

Мама остановилась возле деревянной зеленой скамейки, обхватила себя руками. Я спрятался за кустами сирени, меня за ними не видно, зато я в прорехах между листьями все отлично вижу. Из ментовки вышел отец, направился к маме широким шагом. Мама сперва вскинула голову, потом ссутулилась, напряглась. Отец остановился напротив нее, кивнул на скамейку и уселся, похлопал рядом. Мама села.

Я чуть сместился, чтобы лучше их видеть. Сперва говорила мама — поначалу с опаской, но все более распаляясь. Закончив, посмотрела в лицо отцу. С такого расстояния, да из-за кустов не видно деталей, но готов был поспорить, что он улыбнулся. Не улыбнулся даже — растянул рот, как удав, готовый заглотнуть добычу. А потом заговорил — без интонации и жестов, не шевелясь. Он говорил и говорил, причем что-то неприятное — мама вскочила, но он схватил ее за руку и вернул на место — рывком, будто ослушавшуюся рабыню. Положил руку на спинку скамейки, приблизил свое лицо к ее лицу…

Чисто ментовской прием устрашения. Он ее прессовал! Ах ты ж… Надо было тихонько подать на раздел, и все дела.

Покинув убежище, я рванул к ним, крикнув:

— Мама, все в порядке?

Когда подбежал к скамейке, отец уже отпустил маму и остановил взгляд на мне.

— Добрый день, сын. Как успехи в школе?

Два года назад этот человек вызывал у меня страх. Год назад — ненависть за то, что он с нами делал. Теперь же… теперь же — никаких ярких чувств, потому что я сильнее.

— Отлично, — елейно улыбнулся я, — закончил класс. Ты хоть знаешь какой?

— Значит, так? — спокойно сказал он, поднялся, инстинктивно отряхивая задницу, — ну, посмотрим. ­— И вразвалочку направился к своему отделению.

Мама будто окаменела, широко распахнув глаза, я уселся рядом.

— Что он сказал? — спросил я, уже понимая, что ничего хорошего.

— Сказал, что засудит меня, если подам на алименты, и детей заберет, потому что я ими не занимаюсь, и дома они не живут.

— Любящий заботливый папочка! Сука! — в сердцах я чуть не ударил скамейку. — Так о нас печется, что даже не помнит, в каких классах мы учимся! Так заботится, что вместо того, чтобы помочь выгнанным, как он считает, из дома детям, он наблюдал, собирал доказательства, чтобы… нагадить бывшей. Ну твою же мать!

А я надеялся, что он молодую любовницу завел, и ему все равно, что с нами происходит. А вон оно как! Наверняка и на Лялину досье собирает, надо будет ей сказать.

— Подавай на алименты, — сказал я злобно. — Ничего он не сделает. «Заберу у тебя детей», — любимая угроза беспомощного психопата.

— Не буду подавать, — помотала головой мама. Закрыла лицо руками. — Вообще ничего не буду, и на раздел не подам!

— И будет за тобой тащиться прошлое, как выпущенные кишки, — прикрикнул я и продолжил, уже успокоившись: — Ладно, будем считать, что он победил. Я не вправе за тебя решать.

— Но вы же дома не живете! Это доказать элементарно! — вскинулась мама.

— Как? Проверки ночами не ходят. Оставишь в квартире вещи, которые мы не носим, оборудуешь письменный стол, предъявишь проверяющей — и кто что докажет? А если будут настаивать, чтобы нас увидеть, позвони, и мы примчимся, и нажалуемся на отца, расскажем, как он нас бил и жизни не давал. Отец наш подлый, но не тупой и себе не враг… Хотя нет, уже сомневаюсь.

Хотелось внушить маме, чтобы ввязалась во все это, но я себя остановил. Это не моя судьба, пусть учится самостоятельности и сама принимает решения.

Какой же это соблазн: внушить что-то человеку, лишить его воли, превратив в послушную марионетку…

И уничтожить.