Вперед в прошлое 15

Глава 20 Вот оно, счастье!

Все мы думали, что Еленочка надолго нас не задержит. Возможно, Попова надеялась, что, приняв на грудь в учительской, классная оттает и перестанет замечать ее шорты-трусы, но это она зря. Я не выдержал и посоветовал:

— Натка, по-моему, тебе лучше уйти домой, не мозолить Еленочке глаза.

— Тебя никто не спрашивает, — буркнула Попова и наградила меня недобрым взглядом.

— Хотели, как лучше, получилось, как всегда, — процитировал Илья Черномырдина и отвернулся.

Настаивать я не стал.

— Дело твое.

Одноклассники переключились с поединка между Карасем и Желтковой на нас с Наткой, ожидая чего-то подобного.

— Не дождетесь, — улыбнулся я и отошел к окну вслед за Ильей.

Иногда правильнее гасить конфликт в зародыше, прикусить язык, как бы ни хотелось открыть глаза глупцу. Вот только одна загвоздка: невозможно доказать правду тому, кто не готов ее принять.

В коридоре появилась Еленочка. Если налитый дрэком коньяк и ударил ей в голову, то этого ничто не выдавало. Поправив сумку на плече, она подошла к кабинету, собралась его открывать и вдруг обернулась, уставилась на Попову и процедила:

— Попова, я непонятно объяснила, что ты не допускаешься на занятия в таком виде?

В Натке взыграл подростковый максимализм.

— В каком это «таком»?

— В трусах, — ответила Еленочка.

Карась, Заславский и Плям заржали. Натка побагровела.

— Это шорты! Джинсовые! И они нормальной длины.

Еленочка ехидно улыбнулась и елейно проговорила:

— Позвать Геннадия Константиновича, чтобы он обозначил тебе границы допустимого? Еще в сентябре я говорила, что запрещено появляться в обтягивающих ярких лосинах, мини-юбках и тем более мини-шортах, купальниках…

И снова веселая троица заржала, Еленочка продолжила:

— Я закрывала глаза на джинсы и яркие блузки, на лосины тоже закрывала глаза, и чем больше давала вам свободы, тем сильнее вы садились на голову. Два дня в году! Два единственных дня: первого сентября и двадцать пятого мая вы должны выглядеть, как ученицы, а не как девочки с трассы…

— А Фадеева не пришла, — осклабился Карась, но улыбка слетела с его лица, когда он посмотрел на Еленочку внимательнее.

— Неужели это так сложно, а? — Она продолжала сверлить взглядом Попову.

Натка вины за собой не чувствовала, напротив, ощущала себя декабристом на площади, свободу которого удушают, и неслась на волне протеста:

— Я нормально пришла! Жара, вон, какая, девочка в обморок упала. Или вы хотите, чтобы и я…

— Ну хватит уже, — не выдержала Баранова, принявшая сторону учительницы.

— Можешь идти домой, — с трудом подавляя злость, говорила Еленочка. — Я поставила тебе прогул. И еще раз говорю. Раз вы такие неблагодарные, — она окинула взглядом всех, — с первого сентября вводится школьная форма: светлый верх, темный низ.

— Права не имеете, — заорала Наташка.

— Отчего же, в нашей школе форма не упразднена, а то, что вы ходите, как хотите, на то моя добрая воля. Но она закончилась.

Еленочка открыла кабинет и встала в дверях, как швейцар.

— Попова, ты в класс не зайдешь.

— Права не имеете меня выгонять! — уперлась Натка. — Я буду жаловаться!

— Вперед!

Прошлый я был бы всецело на стороне Поповой, потому что баба Яга всегда против, нынешний хотел схватить и оттащить Натку, но обе стороны конфликта уже вошли в состояние аффекта. Я сместился к Гаечке и Лихолетовой:

— Можете Попову утихомирить, а то драка будет.

— Чтобы она мне морду расцарапала? — шепнула Саша. — Нет, не могу.

Тем временем конфликт набирал обороты.

— И че вы мне сделаете? — ехидно скалилась Попова. — Вытолкаете из кабинета? Ну, попробуйте!

Вот теперь ее надо хватать и обездвиживать. Я ринулся к Поповой, но не успел, она оттолкнула Еленочку — та чуть не улетела, хотя была почти вдвое выше, ну точно шар и кегля — ворвалась в кабинет, уселась на свое место.

Еленочка не повела себя как старший мудрый товарищ — она набросилась на Попову, вцепилась ей в волосы и принялась вытаскивать из класса. Натка визжала и пиналась.

— Ксюша, Юля, — обратился я к Семеняк и Белинской, — растаскивайте их!

Баранова обняла Еленочку за талию, попыталась оттащить, девчонки вклинились между нею и Поповой.

— Да пошла ты на хрен! — заорала Натка, подняла с пола сумку и ломанулась на выход, чуть не сбив Ниженко, которая едва успела прижаться к дверному косяку.

Однако в дверном проеме Попова остановилась и пригрозила учительнице:

— Теперь ходи и оглядывайся!

— Иди в жопу! — прокричал ей Карась, который понял, на чьей стороне сила.

Белинская заискивающе улыбнулась.

— Извините.

Красная Еленочка отвернулась и принялась писать на доске расписание подготовительных занятий, надеясь скрыть неловкость. Класс боялся громко вздохнуть, тишина стояла гробовая, лишь стучал мел, соприкасающийся с доской, да за окном гудел в небе самолет.

Мне подумалось, что, случись такое в будущем, Еленочку бы уволили за непедагогичное поведение, но пока еще рукоприкладство учителей — не что-то из ряда вон выходящее. Здравствуй, испанский стыд — когда кто-то опозорился, а стыдно тебе.

Попова вместе с нами сдает анатомию, чую, Еленочка ее сожрет, просто извинением Натке не отделаться. Послушала бы меня — все обошлось бы единственным замечанием, тем более что Натка неправа. Еленочка тоже неправа. Правых и виноватых в этой истории нет. Илона Анатольевка, которая лично для меня — светлый пример, каким должен быть учитель, не стала бы ерничать, а просто попросила бы Попову уйти или спрятаться и постоять за спинами, Натка ведь не невменяшка, у нее заскоки и приступы агрессии лишь периодические. Впрочем, как и у большинства подростков.

— Открываем дневники, записываем, — проговорила классная и уточнила все так же, не поворачиваясь: — завтра и послезавтра у вас подготовительные по русскому: диктанты плюс работа над ошибками. Обратите внимание, что и в субботу занятие.

Ни дня у нас свободного не было, сплошные подготовки. Благо что начинались они в девять, а в двенадцать заканчивались.

Записав расписание в дневник и получив разъяснение, что и когда, мы вышли из кабинета.

Памфилов посмотрел на захлопнувшуюся дверь и сказал:

— Поповой хана, биологию она не сдаст. Еленочка ей не простит этого.

Меня внезапно посетила мысль, что взрослость — это даже не возраст, а когда начинаешь сопереживать старушкам, которые гоняют детей с черешни, потому что те ломают дерево. Так и я сочувствовал Еленочке, которая сама без пары лет дите, ей в силу возраста сложно поступать мудро. Зарплата мизерная, труд тяжелый, еще и всякие Поповы самоутвердиться норовят.

Из учительской доносились голоса и взрывы хохота — учителя праздновали свободу по-своему.

— Так мы идем на море или как? — спросил Илья.

Гаечка сказала:

— Мне надо купальник взять. Давайте сейчас — по домам, а встречаемся в двенадцать возле причала: и купальники захватим, и удочки, и перекус.

Я посмотрел на часы: было одиннадцать ноль семь, и внес коррективы:

— В час дня. Мне надо заскочить к родителям, там удочки, заехать за плавками и кое за чем еще. И не забывайте, что у нас тренировка в шесть на базе. Борьба, так что на школьной площадке не проведешь.

— Все равно долго не пооткисаешь — замерзнешь, — сказал Памфилов, потирая руки.

Выйдя из школьного двора, мы разделились и разошлись по домам. Я направился к нашей четырехэтажке, впервые чувствуя неловкость, что открываю дверь своей квартиры без присмотра матери, будто вор.

Удочки стояли на балконе, за садовым инструментом и рулонами заплесневелых обоев, там же хранилась коробка с крючками, грузиками и леской. Я проверил все это добро: три грузика по двадцать граммов, крючки в количестве, лески тоже достаточно. И хорошо! А еще три готовых самодура — вообще песня.

В подъезде я послушал птенцов ласточек в неизменном гнезде, улыбнулся и побежал на остановку, ловя солнечные лучи. Май — самый яркий месяц, когда после зимней серости буйство красок еще не примелькалось и ласкает взгляд. В июне буйство будет восприниматься не подарком судьбы, а обыденностью, в июле — казаться, что лето будет всегда.

На точку сбора, пляж, я пришел последним, что неудивительно. Парни разделись и сидели на подстилке, подставляя солнцу спины, Гаечка и Алиса стеснялись и были в длинных футболках. Рамиль, Илья и Ян стояли на рыбацком причале, снова и снова делали забросы, но рыбу им поймать не удавалось. Первым меня заметил Минаев, толкнул Памфилова, тощего и белого, как глист.

Только Лихолетовой было чуждо стеснение. Она встала с подстилки, шагнула мне навстречу и потянулась к пакету.

— А что там у тебя?

Положив удочки, я аккуратно извлек из пакета коробку, открыл ее, явив алчным взорам творожный торт, который купил в своем ларьке.

— Какой же праздник без торта, а? — улыбнулся я, поставил рядом бутылку «Колы» и принялся нарезать торт тонкими кусками, спросил у Памфилова: — И где же твои мидии?

Ден усмехнулся:

— Скоро узнаешь.

— Пацаны! — крикнул Кабанов рыбакам. — Идите к нам, а то без вас съедим!

Илья и Ян свернули удочки и побежали к нам, Рамиль упорствовал, не хотел возвращаться без улова, но в конце концов плюнул, пришел к нам и принял из моих рук свой кусок.

Стаканчиков у нас не было, и я просто поднял бутылку, говоря:

— Да наступит лето! Да будет оно жарким во всех смыслах и плодотворным!

— Да-а! — протянул Кабанов. — Скорее бы сдать экзамены и расслабиться!

Гаечка проговорила:

— А помните пирожки и кукурузу? Прикольно было, но мне бы не хотелось повторять. Кстати, Паша, как мелкие твои?

— У них теперь есть мама, — улыбнулся я, откусил маленький кусочек торта, блаженно сощурился.

— Классно!

— Брат летом приедет? — спросил у Гаечки Минаев.

— Степка-то? Нет. Он нашел подработку в Москве, там и останется.

— Лето надо проводить здесь, у моря, — авторитетно заявил я. — Ко мне приятели из Москвы приедут, прикольные парни, я вас познакомлю. Кто-то в лагере поселится, кто-то ­— на съемном жилье.

— А Тимофей? — уточнил Илья.

— И Тимофей. Будет отличная компания. Он, кстати, по боксу хорошо продвинулся и метит в чемпионы.

— Кто бы мог подумать, — покачал головой Рамиль. — Не пацан, а медуза!

Я сказал для всех, но так, чтобы понял только Илья, который в курсе моей тайны:

— Человек изменил свою судьбу, и только потому, что мы взяли его в клан и приучили к физнагрузкам.

— Бабка у него, конечно, жесткая, — вспомнил Илья.

Мы говорили ни о чем, перешучивались. Судя по мокрым полотенцам, парни в море уже были, настал и мой черед.

— Пойду освежусь, что ли, а то припекает.

— Вот, принеси мидий! — Ден бросил мне авоську из сетки.

Пошатываясь на острых камнях, я враскоряку направился к морю, за мной поспешили длинноногая Гаечка, миниатюрная Алиса и сбитая грудастая Лихолетова.

— Че, в туалет приспичило? — сыронизировал Памфилов. — А то все холодно им было.

В книгах и фильмах, когда девушка выходит из моря, ее показывают, как Афродиту, что не ступает, а плывет. В реальности же все передвигаются, как поломанные роботы, потому что или камни неудобные, острые, или песок раскаленный. Вот как мы сейчас. Ассоциация возникла не только у меня, и Памфилов прокричал:

— Состязание роботов-гитаристов! Гитаристов!

Вода, лизнувшая стопы, казалась ледяной. Сквозь нее был виден каждый камешек, и пугливые рыбешки, что подплыли ко мне и прыснули в стороны. Поскользнувшись, я всплеснул руками плюхнулся в море, пополз на глубину на животе.

— Ну как? — спросила Гаечка.

Я обернулся. Девчонки ежились и не решались освежиться.

— Только не брызгайся! — взмолилась Лихолетова.

— И не мечтайте!

Плеснув, как дельфин — хвостом, я нырнул и открыл глаза под водой. Это не просто купание — это крещение новорожденным летом.

Вынырнув, я увидел, что девчонки тоже легли в воду и поползли. Воскликнув: «Да ну его» — Алиса сдала назад, вылезла, закуталась в полотенце и затряслась. Упрямая Гаечка плыла, ее глаза сделались круглыми.

— Холодно, — резюмировал я и погреб назад.

— А по-моему, нормально! — заключила Лихолетова по обыкновению громко.

— Тебя жир греет, — сказал Памфилов. — Как моржа.

Когда я вышел на берег, казалось, что меня обожгло, кожа горела.

— Где мидии? — усмехнулся Памфилов, в ответ я швырнул в него авоську, она распласталась на голове, как медуза.

— Ни рыбы, ни мидий, — проворчал Рамиль. — Жрать охота.

— Зато торт! — воскликнула Лихолетова, растираясь полотенцем.

Гаечка убежала переодеваться за валуны, а я повернулся к солнцу и улыбнулся.

— Разводите костер. Если рыбы не наловим, так хоть согреемся.

Димоны вскочили.

— Мы наберем хвороста! Надо в кусты сбегать.

— Так на берегу много дров, — я повел рукой вокруг, прошелся, поднял высушенный кусок травы и ветки.

Все разбрелись, занимаясь поиском, а я взял удочку и отправился на причал. Мне в спину крикнул Рамиль:

— Рыбы нет!

— А если найду? — усмехнулся я, глядя на старика, который вытащил из-под камня ерша.

— Ставки! — донесся голос Алисы. — Ставлю, что рыба есть!

Я уселся на нагретый солнцем бетон причала, собрал удочку из двух бамбуковых частей и принялся разматывать самодур, оставшийся с прошлого года. Над душой навис Рамиль, нагнулся, разглядывая снасть.

— И че, и все? Просто крючки? Даже без перьев? Не будет клевать. У меня и с бисером, и с пухом, часа два возился, пока три штуки сплел.

— Покажи, — попросил я, цепляя поводок к основной леске.

Пока Рамиль босиком шлепал к своей удочке, оставленной возле подстилки, я сделал заброс и сразу начал мотать назад, то подтягивая, то отпуская леску, но следя, чтобы груз не зацепился о камень. Удилище в руках дернулось, я принялся быстро крутить катушку, приговаривая:

— Пошла, пошла, родимая!

Донесся звонкий голос Алисы:

— Я ж сказала, что он найдет!

Охваченный азартом, я вытащил первую рыбешку, похвастался друзьям и сразу же забросил во второй раз. Ко мне прибежала Гаечка, взяла свою удочку, тоже бамбуковую, собрала, прицепила прошлогодний поводок и тоже сделала заброс.

В этот раз я поймал три рыбки, когда пустых крючков было восемь. У Гаечки тоже клюнуло, в прошлом году я научил ее вязать снасти. Завизжав от азарта, она сняла рыбку и закричала:

— Улов! Ура-а-а! Мы с обедом! Е-е-е!

Тем временем оставшиеся на берегу одноклассники развели костер, и берег заволокло дымом.

Какой же это кайф — просто делать то, что нравится. Не по нужде, а по зову сердца. В прошлом году я ставриды перетаскал тонны, и сама ловля рыбы не надоела, тошно было продавать ее на остановке. А сейчас — лови ровно столько, сколько нужно. Поймал, зажарил на костре, съел с друзьями — почти как первобытный человек!

— Ты обещал показать, где я ошибся, — проговорил Рамиль за спиной. — Я вязал самодур так, как ты учил. Но что-то не учел. Может, перья не нужны?

— Потом. Клюет! И крупная.

Сняв рыбу с крючков, я дал ему самодельный самодур.

— Держи. Только не утопи его, у меня еще один и все.

Тем временем на берегу разгорелся костер, Памфилов в одних трусах принялся вокруг него приплясывать, изображая папуаса. Димоны и Кабанов сделали себе юбки из листьев дерева-вонючки и с криками «Чунга-чанга» — пошли паровозиком.

Илья попросил удочку порыбачить, я отдал ему последний самодур, которым он запутался с Гаечкой, не дождавшись, пока она вытащит снасть. Я к тому моменту выловил штук пятнадцать рыбешек, сложил их в дырявое выброшенное на берег пластмассовое ведерко. Рамиль поймал чуть меньше, но и то хлеб.

А потом рыба отошла, я опустил самодур поглубже, и он зацепился за камень, оборвался. Все, самодуры кончились, новые плести было лень, и я просто растянулся на горячем бетоне, подставляя солнцу белый живот и слушая, как друзья вскрикивают при каждом удачном забросе.

Гаечка и Илья распутали снасти, а Рамиль тоже зацепился за дно, ругнулся и улегся рядом, сунув мне свой самодур.

— Скажи, что с ним не так?

Я повертел снасть на сигаретной пачке, размотал ее, присмотрелся.

— Леска толстая. Нужна максимум «четырнадцатая», иначе рыба будет ее видеть и пугаться.

Следом выбыл Илья. Гаечка оказалась самой аккуратной, и к моменту, когда получились угли, было где-то полкило рыбы. Кабанов сгонял за хлебом и солью, Димоны откуда-то притащили ржавую решетку из холодильника. И вот мы собрались вокруг костра, выложили рыбу на эту решетку, ждем, роняя слюну.

Десять минут — и ставридка зашкворчала, истекая соком, глаза ее побелели. Теперь — перевернуть, и еще столько же жарить! В принципе, она уже готова, но в морской рыбе могут быть паразиты, незачем их глотать.

Вторую партию мы решили закоптить, накидав в угли сырых веток.

Казалось, ничего более вкусного мы в жизни не ели! Даже торт не шел в сравнение с собственноручно пойманной рыбкой!

Ближе к шести мы засобирались на тренировку, пропахшие дымом, как цыганский табор.

Вот оно, счастье! Вот она, жизнь!