Я устала быть сильной

33. Недостатки

Молчу. Я не знаю, что сказать.

Возможно, я ушла с Рафаэлем потому, что он пошёл наперекор человеку, которому никогда не могла перечить я? Или, быть может, именно потому, что он всегда открыто и не стесняясь заявляет о своих желаниях. Или потому, что я видела, что он искренне заступился за меня — не ради того, чтобы потешить своё ЧСВ, а просто потому, что действительно считал отца неправым?

— Я ушла с тобой только для того, чтобы ты подкинул меня до дома, — тихо бросаю в ответ, не в силах признать то, что чудовище оказалось мне сейчас гораздо ближе, чем собственные родители.

Я их очень люблю и одновременно с этим всю жизнь мечтала вырваться из-под гнёта их удушающей заботы. И как бы ни было сейчас мне стыдно за то, что я неблагодарная дочь, где-то глубоко внутри я чувствую освобождение. Оно прорывается сквозь оболочки навешанных на меня обязанностей очень болезненно. Мне хочется плакать и бить кулаками о стену, кричать, но, наверное, только через боль можно стать по-настоящему свободной от таких отношений.

— Мне нравится, что ты со мной искренняя, — улыбается Рафаэль неожиданно, хотя мои слова должны были его задеть и в них не было ни капли искренности.

— Ты мазохист? — усмехаюсь.

— Это не мазохизм, — качает он головой. — Я просто трезво оцениваю свои недостатки и знаю, как люди должны на них реагировать. Мне не нравится, когда меня гладят по шерсти только потому, что я могу принести выгоду. Именно поэтому я подарю квартиру тебе, а не какой-нибудь прекрасной нежной фиалке, которая удовлетворяет любые мои, даже самые бредовые, запросы в надежде на благосклонность. Это мерзко, когда кто-то изображает любовь. Я ненавижу лицемерие. У меня был миллион кухарок. Но работает одна, которая вслух говорит, что я сволочь. Потому что я ненавижу людей, которые улыбаются мне в лицо и ненавидят меня. Я же знаю, что меня невозможно любить. И ценю искренность.

— Ну… — растерянно смотрю на него. — Почему ты думаешь, что тебя невозможно любить?

— Знаю, — бросает он коротко, но я вижу, как его брови ненадолго сходятся на переносице.

— Откуда? — вздыхаю.

— Ну, скажем так, у меня тоже были своеобразные родители, — морщится. — Я не хочу об этом разговаривать.

И у меня что-то ёкает в этот момент.

В данную секунду мне кажется, что я лучше всех на планете понимаю Рафаэля. Когда тебя любят не просто так, а лишь за твои достижения, когда ты должен заслужить любовь родителей, а иначе тебя будут в лучшем случае ругать, а в худшем — обижаться и игнорировать... это очень бьёт по самооценке.

Но, в то же время ты понимаешь, что мама и папа — это самые близкие люди, которые никогда не пожелают тебе ничего плохого. Любишь их безоговорочно. И принимаешь их заботу, их правила игры и привыкаешь, что их любовь — вот такая.

Да, пусть с детства ты качаешься на эмоциональных качелях, зато потом вырастаешь буквально пуленепробиваемым в эмоциональном плане.

Правда, совсем не умеешь проявлять искренние чувства, всё время носишь социально одобряемую маску и, даже имея в окружении много друзей, обрекаешь себя на внутреннее одиночество. Потому что ты боишься, что когда-нибудь кто-то узнает тебя настоящего и отвернётся.

А вот Рафаэль, похоже, пошёл от обратного и сразу же занял позицию трикстера, плюющего на нормы морали и социально одобряемого поведения. Бунт и протест, который перерос в привычный образ жизни.

— В тебе тоже есть положительные черты, — вздыхаю.

— Да? — усмехается Рафаэль. — И какие же?