Я устала быть сильной

50. Галерея

— Красивый мужчина, который готовит женщине завтрак — это секс, помноженный на сто, — добавляет Эмма, улыбнувшись.

— Тебе часто готовили завтрак? — ревниво хмыкаю и, поймав ее руку, целую в ладонь, спускаясь губами к запястью. — Хочу тебя.

— Никогда, — усмехается.

— Ты серьезно? — даже замираю от неожиданности.

— Абсолютно, — смотрит Эмма на меня прямо и без единого намека на шутку.

— Тогда я хочу тебя, — подхватываю ее под ягодицы и несу к столу, — накормить.

Едва сдерживаю стон, понимая, что Эмма без белья. Я прикладываю немало усилий, чтобы не слететь с тормозов и не перенести время завтрака. Держусь, потому что накормить ее сейчас — это сделать то, что не делал никто и никогда до меня. Быть первым. А я люблю быть во всем первым.

— Что ты делаешь? — смущенно усмехается Эмма, когда я ее сажаю голой задницей на столешницу островка.

— Забочусь, — шепчу ей в губы и, не удержавшись, ловлю их короткими поцелуями.

Эмма отвечает. Кажется, она тоже не против сдвинуть время завтрака, но я все же отстраняюсь со вздохом и иду к кофе-машине.

— И часто ты… кормишь женщин завтраком? — летит мне в спину вопрос.

— А если я скажу, что впервые, поверишь? — усмехаюсь, поставив чашки в кофемашину и выбрав программу.

Мне очень заходят эти собственнические нотки в ее голосе.

Эмма молчит. Оборачиваюсь и вижу, как она, прикрыв глаза от блаженства, откусывает кусок тоста. Впитываю ее образ, в надежде запомнить даже самые мелкие детали.

— М! — заметив, что я смотрю, Эмма смущенно откладывает тост обратно на тарелку. — Извини, не удержалась. Поверю, почему нет? Но, неужели, в твоей жизни не было ни одной женщины, с которой у вас было бы чуть больше, чем просто секс?

— Ни одной, — пожимаю плечами. — Только удовлетворение базовых потребностей.

— Слушай, но ведь базовые потребности — это не только физика. А как же романтика? Духовная близость? Почувствовать тепло родственной души?

— О, Эмма, — усмехаюсь, забирая чашки с кофе и направляясь к ней. — Мне мою родственную душу придется искать где-нибудь в женской колонии или психушке.

— Мне кажется, ты наговариваешь на себя, — смотрит она на меня таким проникновенным взглядом, что волоски на руках встают дыбом. — Я уверена, что какая-то холодная стерва просто разбила тебе сердце.

Вздохнув, ставлю чашки на стол рядом с Эммой и, взяв надкусанный тост, тяну к ее прекрасному болтливому рту.

Никто не разбивал мне сердце. У меня не было привязанности ни к одной женщине, кроме матери.

— Ешь, а то я начинаю вспоминать, что сегодня могу творить с тобой все, что угодно, — ухмыльнувшись, наблюдаю, как она откусывает из моих рук хлеб.

Такая обманчиво ручная и покорная.

— Будешь стейк из форели? — разглядываю, как она слизывает с губы творожный крем и невольно улыбаюсь.

Эмма отрицательно качает головой, и я ухожу накладывать себе завтрак.

Устроившись на стуле рядом с ее голыми ногами, ставлю их себе на колени и любуюсь. Мы болтаем с Эммой на отвлеченные темы, совершенно не касающиеся нас двоих, но меня это совершенно не раздражает. Наоборот, даже приятно, что наше общение может распространяться за пределы отношений и нам не скучно и есть о чем поговорить.

— Ты обещал мне показать свою коллекцию, — напоминает Эмма, когда мы плавно переходим к искусству.

— Да? — усмехаюсь. Убей не помню, когда я ей это пообещал. — А тебе действительно интересно посмотреть на мои работы? Они достаточно специфические.

— Очень, — воодушевленно отзывается Эмма, и я вижу ее искреннюю заинтересованность.

Это подкупает.

— Хорошо, пойдем, — киваю, добровольно откладывая наш секс еще на попозже.

Мне не хочется с ней торопиться. Я сознательно смакую и оттягиваю момент, чтобы потом он был как можно слаще. И мне кажется, что Эмма испытывает похожие чувства.

— Правда? — улыбается она немного растерянно и быстро спрыгивает со стола.

— Только с условием, — усмехаюсь.

— С каким? — вздыхает, закатывая глаза.

Встаю и подхватываю ее на руки.

— Будешь целовать меня до самой галереи. — подмигиваю и тут же получаю поцелуй.

Целоваться на ходу крайне тяжело хотя бы потому, что по пути попадаются то диваны, то какие-то помещения, куда хочется затащить мою ношу и трахнуть до хрипов из сорванного горла. Но я держусь, как могу, однако пару раз мы теряем контроль и, притормозив у стены, жадно доводим друг друга поцелуями и ласками до состояния кипения.

Я чувствую, как по спине бежит пот, когда мы, жадно пожирая губы друг друга, наконец-то врезаемся в дверь в конце коридора.

Сдвинув имитацию классической замочной скважины в сторону, прикладываю палец к сенсору и дверь открывается.

Вношу Эмму в большой светлый зал и останавливаюсь в центре.

Эмма отрывается от моих губ, со стоном хватая ртом воздух. Оборачивается, чтобы увидеть галерею и замирает. Медленно опускает ноги, соскальзывая с моих рук и задумчиво обводит взглядом стены, увешанные женскими портретами.

— Ты… очень красиво рисуешь. — растерянно понижает Эмма голос и идет вдоль стены, разглядывая картины. — Я бы сказала, просто волшебно. Они как живые.

— Но, кажется, тебя что-то смущает? — усмехаюсь, запихнув руки в карманы штанов и разглядывая ее.

— Просто у твоих портретов странный ракурс, — вижу, как ее темные, идеальные брови изгибаются в хмурую складку. — Почему все эти женщины смотрят снизу вверх? Это выглядит так, будто они стоят на коленях. Это как-то связано с религией?

Вздыхаю, не зная, стоит ли озвучивать Эмме реальную причину, но и врать ей не хочется. Кажется, она единственная, кто, несмотря на мою темную сущность, не пугается этого и упорно ищет в ней что-то светлое.

— Ну, если предположить, что у проституток своя религия…