Я устала быть сильной

67. Живописно

Чудовище должно умереть.

Именно так происходит в мультике, который смотрела Эмма, лежа в моей кровати. И именно это стало ключом к счастью героев. Он пожертвовал собой ради неё, зная, что умрёт.

Если подумать, в нашей истории тоже слишком много волшебства, — мы не должны были полюбить друг друга. Но, несмотря на это и на всю ту боль, что мы испытываем, наша любовь не угасла, а, кажется, стала только сильнее. Я видел это по её глазам. Надеюсь, что и она, по моим.

Увы, наша жизнь не сказка и идёт по-другому сценарию. У меня появился сын, и, хотя я не планировал становиться отцом, при первом же взгляде на него, при непроизвольном контакте с ним, появилось какое-то незнакомое давящее ощущение в грудной клетке.

Мой сын появился на свет вопреки моему желанию. И я счастлив, что Эмма не рассказала мне о той ночи, потому что я мог бы потребовать, чтобы она выпила экстренную контрацепцию, и тем самым испортить с ней отношения или, еще хуже, моего ребенка могло не быть.

Он стал мостом между мной и моей женщиной. Все это время она оставалась моей и всеми силами сохраняла самое ценное, что у нас есть. Нашу любовь.

Любовь — все, что нужно моей солнечной кошке для счастья. Не квартиры, не бриллианты. Любовь во всех ее проявлениях. Любовь к ребенку и к жизни, которой она умеет наслаждаться. Даже моя чудовищная любовь ей пришлась по вкусу.

Я пообещал Даниэлю, что он никогда не будет стыдиться своего отца. И что я никогда не наврежу его матери, что бы ни произошло между нами.

— Рафаэль Маркович, мы вас потеряли. И ваши партнеры тоже. — обеспокоенно смотрит на меня начбез, лишь я притормаживаю возле ворот.

— Это прекрасно, — усмехаюсь, — никому не сообщай, что я появился. И собери пять человек самых проверенных наших людей, за которых можешь поручиться головой. Через полчаса выезжаем.

Начбез кивает, не задавая вопросов, а я проезжаю дальше, к дому. Искренне ценю людей, которые понимают все без лишних слов. Бросив машину открытой, забираю из нее пакет с рубашкой из любимого бутика и ухожу в дом.

Быстро вбежав по лестнице, первым делом принимаю душ, переодеваюсь, а уже после направляюсь к себе в кабинет. Открыв сейф, вытаскиваю из него несколько стопок с документами и складываю все в кожаный портфель. Потом наливаю себе бокал виски, сажусь в свое удобнейшее кожаное кресло и прикуриваю. Покачиваясь, смотрю в окно на дремучий лес. Красивый вид. Странно, что я редко рисовал пейзажи.

Когда слышу хлопок входной двери, понимаю, что пришло время идти. Прислушиваюсь к шагам на лестнице, перевожу взгляд на дверной проем.

— Рафаэль Маркович, все готово, — заглядывает начбез и замирает на пороге, выпучив глаза на мою кипельно-белую рубашку.

Кажется, она — единственное, что за всю жизнь смогло выбить из него эмоции.

— Рафаэль Маркович, мне нужно о чем-то знать? — хмурится начбез.

— Обязательно, — вздохнув, поднимаюсь с кресла, — но чуть позже. Пора ехать. Еще нужно успеть к нотариусу.

— Рафаэль Маркович, — вздыхает начбез, — честно говоря, сомнительная затея.

— Понимаю, — усмехаюсь, глядя в окно. — Вот скажи, я имею право на счастье? Не то, которого в представлении большинства людей у меня в избытке. А настоящее, обычное.

— Конечно имеете, Рафаэль Маркович, — вздыхает он. — Все имеют право на счастье.

— Не все, — фыркаю. — Люди, которые издеваются над близкими, потому что у них есть больше власти, не достойны.

— Соглашусь, — кивает начбез. — Но, вы же не издеваетесь.

— Я сдал своего отца в дом престарелых и не знаю, где он похоронен, — пристально смотрю на него. — И мне не стыдно.

— Мне кажется, ему было бы хуже, если бы после всего, что было, он жил с вами, — усмехается начбез добродушно. — Так что, вы поступили практически по-христиански, несмотря ни на что.

— Странная логика, но ладно, — усмехаюсь.

Доля истины в его словах есть, не могу отрицать. Я бы сгнобил отца, даже осознавая, что это уже беспомощный старик. А ведь он, наверное, даже не понял, за что с ним так поступил единственный сын.

— По какому вопросу? — уточняет охранник, остановившись перед большими железными воротами, когда наша и еще одна машина подъезжают к казино Зорина.

— По личному, — хмуро смотрю на него. — Сообщи Богдану.

Спустя минуту, нас пропускают на территорию и, припарковавшись возле здания, мы выходим на улицу.

— Надо же! Какими судьбами? — бравируя, громко уточняет Зорин, показавшись в дверях. С ним тоже охрана.

— Поговорить, — вздохнув, запихиваю руки в карманы.

— И о чем же? — уточняет он напряженно, останавливаясь в паре шагов от меня.

— О твоих амбициях, — усмехаюсь и киваю на портфель. — Они вот здесь. Тут даже больше. Ты можешь получить такой лакомый кусок пирога, что встанешь на одну ступень с большинством тех партнеров, до которых никогда бы не дотянулся.

— Вау, — бесстрастно реагирует Богдан. — С чего это такая щедрость?

— Я просто устал, — пожимаю плечами, прикуривая.

— Допустим, — облизывает он пересохшие губы и, хотя пытается выглядеть незаинтересованным, я вижу по лихорадочно блестящим глазам, что нервничает. — Прежде, чем торговаться, я хочу посмотреть, что за активы.

Киваю, и начбез протягивает ему портфель. Зорин нетерпеливо перелистывает бумаги и снова поднимает на меня взгляд. Он явно растерян и не может найти объяснение моей внезапной щедрости.

— Что ты хочешь взамен? — спрашивает севшим голосом.

— Ты должен меня убить, — усмехаюсь, выпуская дым в вечереющее небо, а Богдан смотрит на меня с сомнением, как на пьяного. — Только сначала прочитай мою волю, которую я указал в завещании.

Начбез протягивает ему бумагу от нашего нотариуса. Зорин пробегает строки глазами так быстро, что я боюсь, что половину просто пропустит. Хочу потребовать, чтобы он прочитал еще раз, но не успеваю открыть рот, как в этот же самый момент Богдан выхватывает из-за пояса пистолет и, не целясь, стреляет в меня.

Грудь обжигает огнем, и я падаю на землю, выгибаясь от боли и чувства неприятного онемения в конечностях.

Я знал, что он выстрелит. И белую рубашку надел потому, что красное на белом будет смотреться очень живописно.